Алексей Небоходов – Полётов 2 (страница 7)

— Ты забываешь о своём долге, Лёня. О присяге, которую давал. О том, что служишь не отдельным людям, а системе, стране.

— Я никогда не был членом партии, — парировал Леонид. — Вы сами мне это запретили, если помните. «Чтобы не оставлять бумажный след», как вы тогда выразились. И присягу я давал государству, а не группе отставных офицеров.

Бурцев побагровел, и сигарета в его пальцах дрогнула, рассыпав пепел на бумаги.

— Не забывайся, — куратор перешёл на шёпот. — Ты всё ещё наш сотрудник и обязан выполнять приказы.

— Нет, Андрей Сергеевич, — Полётов медленно поднял взгляд. — Я служил системе, выполнял приказы, пока за ними стояло государство. А вы предлагаете мне стать вашим личным киллером. Где подпись руководства? Где санкция? Их нет, потому что то, что вы предлагаете, — не спецоперация, а обычное убийство.

Бурцев молчал, только желваки на скулах ходили ходуном. Леонид видел, что куратор кипит от ярости и бессилия, а сделать ничего не может: власть, на которую тот привык опираться, перестала существовать вместе с расформированным Комитетом.

— Ты пожалеешь об этом, Лёня, — произнёс наконец Бурцев, вдавив сигарету в пепельницу. — Мы всё помним. И предательства тоже.

— Это не предательство, — ответил Леонид. — Я отказываюсь быть убийцей.

Куратор собрал материалы обратно в папку быстрыми, злыми движениями, а карточку Стрельцова оставил перед Леонидом.

— Можете идти, — сказал Бурцев, перейдя на официальное «вы». — Если вы нам понадобитесь, мы вас вызовем.

Полётов молча встал и вышел из комнаты, не оглядываясь. Этот отказ мог стоить ему дорого — Бурцев никогда не забывал и не прощал тех, кто отказывался играть по его правилам.

Ночной воздух ударил в лицо на выходе из подъезда. После душной квартиры холод показался почти благословением — очищающим, отрезвляющим. Леонид запахнул пальто и глубоко вдохнул, стараясь вытеснить из лёгких застоявшийся табачный запах.

Москва лежала тёмная, освещаемая лишь тусклым светом фонарей, пробивавшимся сквозь ветви деревьев с поредевшей листвой. На пустынных улицах изредка мелькали одинокие фигуры прохожих. Полётов шагал по тротуару и на каком-то шаге остановился, опершись рукой о холодный ствол дерева. Мысль, от которой Леонид отмахивался всю дорогу, наконец оформилась с пугающей ясностью: Стрельцова всё равно убьют. С ним или без него — сценарий будет исполнен: Бурцев найдёт другого стрелка, менее опытного, менее аккуратного, но достаточно надёжного. Полётов отвёл от себя роль убийцы, но не остановил операцию. Леонид сглотнул горький ком и двинулся дальше, ускоряя шаг.

Перед подземным переходом горел огонёк ночного киоска. Продавец — молодой парень в вязаной шапке, с небритой щетиной на лице — лениво перелистывал журнал. Полётов остановился и купил пачку «Явы». Раньше он курил только на заданиях, если нужно было соответствовать легенде, а теперь потребность хоть ненадолго отвлечься от услышанного пересилила привычку.

— Огоньку не найдётся? — спросил Полётов.

Продавец молча протянул дешёвую пластмассовую зажигалку. Первая затяжка обожгла лёгкие, в горле запершило, однако Леонид продолжил дымить, глядя на фонари вдоль бульвара. Нужно что-то сделать, нужно предупредить музыканта — но как?

Мысль об анонимном звонке пришла первой: набрать телефон концертной площадки, оставить сообщение. Однако звонки легко отслеживаются — телефонистка запомнит интонацию, техники установят, откуда звонили, а если Бурцев пустил дело по официальным каналам, у них есть доступ к аппаратуре прослушивания.

Полётов прошёл мимо закрытого гастронома с тёмной вывеской, через решётку на витрине виднелись силуэты пустых полок и накрытый чехлом кассовый аппарат.

Может быть, написать анонимку — на обычной бумаге? Этот вариант тоже не выдерживал проверки: бумагу отследят по составу, почерк — по нажиму и форме букв, даже напечатанный на машинке текст оставляет индивидуальный след — мелкие дефекты шрифта, особенности давления на клавиши.

Или передать через кого-то, найти посредника? Эта мысль продержалась чуть дольше, однако и она оказалась тупиковой: любой посредник — потенциальный свидетель, а в мире рок-музыки слишком много людей, сотрудничающих с органами.

На перекрёстке Садовой и Малой Никитской Леонид остановился у светофора. Красный свет горел бессмысленно — машин на улице почти не было, и Полётов перешёл дорогу, не дожидаясь зелёного.

Любое вмешательство раскрыло бы его как агента, отказавшегося выполнять приказ, а это означало не просто конец карьеры — возможно, конец жизни. КГБ сменил вывеску на МБ, а методы остались теми же: несчастные случаи, исчезновения, неожиданные самоубийства. С другой стороны — смерть человека, чьи песни заставляли людей думать, чувствовать, сомневаться. Стрельцов не был диссидентом в традиционном смысле — просто пел о том, что видел, без прикрас и без идеологии, и именно это делало его опасным для тех, кто привык к неискренности.

Вернувшись домой, в квартиру на Преображенке, Леонид долго не мог уснуть, ворочался в постели, прислушиваясь к звукам города за окном, и в голове крутились строчки из песни Стрельцова: «И слово твоё — закон, и совесть твоя — конвой, но что, если сам закон сгнил, как паралитик, изнутри?»

Оставшиеся дни сентября Полётов собирал вырезки из газет с анонсами выступлений певца. В «Вечерней Москве» промелькнуло интервью, где артист говорил о планах большого тура по России — Москва, Ленинград, Екатеринбург, Новосибирск. Восьмого октября — концерт в «Юбилейном».

С каждым днём Леонид спал всё хуже, почти не ел, механически выполнял работу в «Мосгортрансе», перекладывая бумажки и стараясь не встречаться взглядом с коллегами. Вечерами возвращался домой, включал радио и слушал последние новости, ожидая услышать что-нибудь о певце. Однако мир вокруг продолжал жить своей жизнью — политические скандалы, экономические проблемы, криминальная хроника.

В последний день месяца Соколов, начальник подразделения, вызвал его к себе перед концом рабочего дня. Леонид вошёл в кабинет, но тот даже не поднял головы от бумаг и только указал рукой на стул напротив.

— Полётов, у меня для вас командировка, — Соколов протянул ему папку с бланком. — В Ярославль. Транспортное управление запросило консультацию.

Полётов понимал: Бурцев специально убирал его из Москвы, чтобы не мешался под ногами, а изменить что-либо Леонид уже не мог.

В Москву Полётов вернулся третьего октября — измотанный, с красными от недосыпа глазами. От автовокзала на Щёлковской до дома на Преображенке добирался троллейбусом. Потрёпанная машина дребезжала на каждой выбоине, штанги срывались с проводов на крутых поворотах, и водитель — женщина в оранжевой жилетке поверх синей телогрейки — каждый раз выскакивала наружу с длинным шестом, чтобы вернуть «рога» на место, громко ругаясь, не стесняясь пассажиров.

Троллейбус полз через Черкизовский мост, с трудом одолевая подъём. Справа виднелся Измайловский парк — заброшенный, с неубранной листвой и пустыми аллеями. Полётов смотрел в окно, машинально отмечая, как изменился город за те дни, что его не было: кто-то успел разрисовать трансформаторную будку, в скверике появились яркие китайские киоски с сигаретами и жевательной резинкой, а на остановке повесили плакат с западной содовой — красно-белая банка с надписью латиницей на фоне облупившейся советской мозаики.

Троллейбус выехал на самую высокую точку моста, и Леонид увидел Измайловский дворец спорта. Некогда серое здание с простыми геометрическими формами было целиком закрыто огромным рекламным плакатом: лицо Андрея Стрельцова, увеличенное до невероятных размеров, на весь фасад — чёрно-белый портрет, с которого глаза певца смотрели прямо на проезжающих по мосту. Под портретом огромные красные буквы гласили: «АНДРЕЙ СТРЕЛЬЦОВ. ЕДИНСТВЕННЫЙ КОНЦЕРТ. 15 ОКТЯБРЯ».

Полётов вцепился в поручень так, что побелели костяшки. Выступление пятнадцатого октября в Москве не состоится, потому что восьмого — в Ленинграде, во дворце «Юбилейный» — артиста ждала смерть. До концерта оставалось три дня, и если Бурцев не изменил сроки, эти три дня для певца будут последними.

Лицо на плакате казалось живым — седеющие виски, острые скулы, глаза, смотрящие прямо на Полётова сквозь запотевшее стекло троллейбуса. Яркое полотно на фоне низкого серого неба над Москвой било по глазам, и Леонид на секунду замер, не в силах отвернуться.

Троллейбус дёрнулся и встал, провода над ним заискрили, свет в салоне замигал.

— Сломались! Всем на выход! — раздражённо крикнула водитель, натягивая перчатки.

Леонид вышел последним, оглядываясь через плечо на портрет музыканта, уже едва различимый сквозь морось. Пассажиры ругались, кто-то ловил такси. Мелкие капли воды оседали на воротнике, от сырости стыли пальцы, но Полётов не чувствовал холода — стоял, не двигаясь, пока люди обходили его со всех сторон. Он чувствовал: нужно действовать — сейчас, немедленно.

До Преображенки Леонид добрался пешком. В квартире сразу бросился к телефону. Справочная 09 работала с перебоями, Полётов несколько раз набирал цифры, прежде чем металлический женский голос соизволил ответить.

— Мне нужен телефон концертного зала «Юбилейный» в Ленинграде, — сказал Леонид.