Алексей Небоходов – Полётов 2 (страница 6)

— И вы тоже так думаете, — ответил Леонид, глядя не на собеседника, а на дождевые струи, падающие сквозь конус жёлтого света.

Фраза была нарочито двусмысленной: можно было услышать и согласие с оценкой ситуации, и осуждение.

Бурцев шагнул ближе, почти вплотную. Капли стекали по его лицу, собирались на кончике носа, и коньячный дух смешивался с запахом мокрого сукна пальто.

— Страна на краю, Лёня, — произнёс он. — И мы должны действовать. Решительно.

Полётов молчал, не отводя глаз, но и не кивая — просто стоял, ни шага вперёд, ни шага назад.

Бурцев ждал ответа несколько секунд, не дождался, затянулся последний раз и щелчком отправил окурок в ближайшую лужу.

— Я позвоню тебе завтра. Будь на связи.

Это был не вопрос и не просьба — приказ. Прежний Леонид ответил бы «есть», даже если бы мысленно послал куратора к чёрту, но сейчас он просто кивнул — без энтузиазма, без обязательства.

— Доброй ночи, Андрей Сергеевич, — сказал Полётов, повернулся и зашагал прочь.

Ливень не утихал, холодные струи стекали за воротник, но Леонид не ускорял шаг. Он стал свидетелем безумия — группа пожилых людей, потерявших власть, всерьёз планировала политическое убийство и, судя по всему, располагала для этого ресурсами.

Что должно произойти, чтобы Стрельцова действительно убили? Достаточно ли решения кучки стариков в прокуренной квартире — или это просто мстительные фантазии обиженных ветеранов, упивающихся последними каплями воображаемой власти?

Леонид дошёл до метро, когда вход уже перегораживала металлическая решётка, а дежурная как раз готовилась закрыть её на ключ.

— Опоздали, гражданин. Метро закрыто.

Пришлось ловить такси — машины с шашечками, водители которых заламывали цены, ссылаясь на дорогой бензин и инфляцию. Всю дорогу до дома Полётов молчал, глядя на ночную Москву через заплаканное окно. Таксист пытался разговорить его, жаловался на жизнь, на цены, на новых русских, но, не получив отклика, включил приёмник и погрузился в бульканье какой-то ночной передачи.

В квартире было темно и холодно — батареи едва теплились. Леонид щёлкнул выключателем, но свет не зажёгся: опять отключили электричество, перебои случались всё чаще, особенно по ночам.

На ощупь добрался до кухни и зажёг газовую плиту. Синее пламя осветило тесное пространство: посуда в мойке, банка с растворимым кофе, тетрадь с записями на столе — быт одинокого мужчины.

Мысли скакали. Что, если старики действительно располагают каналами, агентами, готовыми выполнить любой приказ?

Резкий звонок телефона заставил его вздрогнуть. Леонид снял трубку, и прежде чем успел произнести хоть слово, услышал знакомый голос:

— Лёня? Это снова я. Прости за поздний звонок, но дело срочное. Завтра жду тебя на Большой Грузинской. Помнишь старую квартиру? Вот там. И не опаздывай — разговор будет серьёзный.

Бурцев повесил трубку, не дожидаясь ответа. Полётов медленно положил телефон на рычаг. Большая Грузинская — прежняя конспиративная квартира КГБ, место, где он бывал десятки раз: задания, отчёты, встречи, о которых не должно было оставаться бумажного следа.

Механизмы системы, как выяснилось, продолжали работать. Даже сейчас, когда её официально не существовало.

Глава 3. Стрелок

Погода стояла промозглая, с тем особым сентябрьским холодом, который ещё не донимает, но уже напоминает о зиме. Леонид поднял воротник тонкого пальто и ускорил шаг по Большой Грузинской. На деревьях вдоль бульваров листва ещё держалась, но уже пожелтела по краям, а фасады домов казались привычными и незнакомыми разом — та же облупившаяся краска, те же выщербленные ступени подъездов, и всё-таки что-то сдвинулось, хотя определить это словами Полётов бы не взялся.

Район он узнавал по ориентирам. Газетный киоск на углу никуда не делся, только вместо «Правды» и «Советского спорта» в нём пестрели обложки «МК», «Коммерсанта» и журналов с полуобнажёнными красотками.

Леонид дошёл до нужного дома — сталинка с лепниной по фасаду и колоннами у входа — и автоматически скользнул взглядом по окнам четвёртого этажа. Шторы были задёрнуты, как всегда. В подъезде пахло кошками. Лифт работал, хотя кабина поднималась медленно и со скрипом. Полётов посмотрел на своё отражение в мутном зеркале задней стенки — усталое лицо, морщины на лбу, складка у губ — и поправил галстук привычным жестом.

Четвёртый этаж, квартира сорок два. Дверь с потускневшим номером ничем не выделялась, но Леонид помнил, что за деревянной обшивкой — стальная пластина и два дополнительных замка. Полётов надавил на звонок и услышал тихую трель внутри, а через несколько секунд за дверью послышались шаги, шорох у глазка, и замки щёлкнули один за другим — первый, второй, третий.

На пороге стоял Бурцев.

— Входи, — коротко бросил тот, отступая в сторону.

Прихожая выглядела точно так, как при их последней встрече: коричневые обои, тусклая лампа под абажуром, вешалка с крючками в форме рогов. Бурцев сдал — некогда подтянутая фигура обмякла, под глазами легли тени, щёки покрылись нездоровой краснотой, но глаза — серые, цепкие — смотрели по-прежнему остро.

— Проходи, — куратор кивнул на дверь гостиной. — Я приготовил кофе.

Знакомая обстановка: массивный стол у окна, книжный шкаф вдоль стены, диван с потёртой обивкой. Застоявшийся воздух пропитался запахом табака и кофе, как в дешёвой забегаловке. На столешнице стояли две чашки и пепельница, полная до краёв, — хозяин явно ждал давно и нервничал.

Бурцев указал на свободный стул по другую сторону стола.

— Садись. Выпьешь что-нибудь? Кофе, коньяк?

— Только кофе, — ответил Леонид, опускаясь на стул. — Разговор, я так понимаю, требует трезвой головы.

Куратор усмехнулся, наливая из кофейника.

— Всё такой же прагматик. Не меняешься.

— Меняюсь, — возразил Полётов. — Все меняются. Страна меняется. Только вы, кажется, застыли.

Бурцев пропустил шпильку мимо ушей, сел напротив и достал из выдвижного ящика коричневую папку с красной полосой по диагонали — старый формат секретного делопроизводства. Вытащил бумаги и фотографии, разложил перед Леонидом.

— Знаешь этого человека? — куратор подвинул к нему глянцевый снимок.

Леонид посмотрел: Андрей Стрельцов на сцене, в свете софитов — тонкое лицо с резкими чертами, глаза в прищуре, гитара в руках. На другом кадре, более крупным планом, певец выходил из какого-то здания, оглядываясь через плечо.

— Знаю, — ответил Полётов. — Вся страна его знает. Певец, поэт, не боится говорить правду.

— Не философствуй, — поморщился Бурцев, доставая новые листы. — Мне нужен профессионал, а не моралист.

Куратор разложил перед Леонидом схему концертного зала «Юбилейный» в Ленинграде — входы, выходы, служебные помещения — а рядом расписание выступлений на октябрь, с обведённой датой: восьмое число.

— Замысел простой, три этапа, — Бурцев постукивал пальцами по столешнице. — Первый: певица Замира Акишева устроит скандал в гримёрке из-за очередности выступлений. Она наш человек, всё согласовано, потребует закрывать вечер вместо Стрельцова — в конце программы всегда выступают звёзды, и она это прекрасно понимает.

Куратор положил фотографию женщины лет тридцати с агрессивным макияжем и высокой причёской — даже на карточке было видно, что она привыкла командовать.

— Второй этап: директора Стрельцова, Виктора Семёновича, втянут в инсценировку потасовки. Горячий мужик, легко заводится, охрана вмешается, поднимется шум, и в этом шуме…

Бурцев выдержал паузу и положил последнюю схему — план служебных помещений с рядом гримёрок и красным крестиком на одной из них.

— Третий этап: стрелок дожидается, когда директора доведут до точки. Семёнович, как мы выяснили, всегда носит с собой пистолет; когда тот его вытащит — а он вытащит, можешь не сомневаться — исполнитель должен воспользоваться этой секундой. Один выстрел в область сердца, не в голову, иначе сразу станет ясно, что работал профессионал. Оружие — в сливном бачке мужского туалета, в водонепроницаемом пакете.

Леонид смотрел на разложенные листы. Всё было проработано до мелочей — ни случайностей, ни свидетелей, ни следов.

— Работа должна быть выполнена чисто, — продолжал Бурцев, прикуривая новую сигарету. — Без лишнего шума. Один хлопок и уход. В СМИ пройдёт как ссора, переросшая в убийство, повесят на кого-нибудь из участников — может, на охранника, может, на директора. Дело закроют через пару недель.

Куратор замолчал и посмотрел на Леонида, ожидая реакции, затем медленно вытащил последнюю папку и пододвинул её к Полётову.

— Исполнитель — ты.

Леонид почувствовал, как его лицо застывает, руки остались спокойными, и только зубы непроизвольно сжались так, что заныли челюсти. Полётов смотрел на папку, не прикасаясь к ней, — внутри наверняка лежали документы прикрытия, деньги, билеты, точные инструкции, всё необходимое для убийства человека, которого Леонид никогда не встречал, но чьи песни слышал и ценил за их честность.

— Нет, — сказал Полётов и отодвинул досье от себя.

— Что значит «нет»? — Бурцев нахмурился.

— Именно это и значит. Я не палач, Андрей Сергеевич. Моя работа — агент влияния, я работаю с людьми, с идеями, с обществом, а не стреляю в музыкантов за их песни.

Бурцев затянулся, помолчал, выпустил дым через ноздри, и тон его стал размеренным, хотя взгляд — жёстче: