Алексей Небоходов – Полётов 2 (страница 5)

Генерал прошёлся вдоль стола — массивный, грузный, медали тускло поблёскивали в полумраке.

— Всё, что здесь было сказано о долгосрочных планах, безусловно, важно, — продолжил он, остановившись у окна, за тёмно-красной шторой которого угадывались огни вечерней Москвы. — Но мы упускаем из виду непосредственные угрозы. Те, что требуют немедленной реакции.

Лицо Бобкова с глубокими складками у рта исказилось гримасой:

— Эти так называемые «демократы» — не просто политические оппоненты. Это могильщики всего, что мы создавали десятилетиями. Посмотрите, что происходит с нашей культурой! Вместо Чайковского и Шостаковича — американский рок. Вместо Пушкина и Толстого — бульварные романы с порнографией. Вместо патриотических фильмов — боевики с бандитами и проститутками.

Леонид чувствовал, как воздух в гостиной густеет — раздражение и горечь превращались во что-то другое, злее и нетерпимее.

— Но среди всей этой мерзости, — Бобков понизил голос до полушёпота, — есть особенно ядовитые экземпляры. Те, кто своими песенками и стишками разлагают сознание молодёжи эффективнее любой западной пропаганды. И самый опасный из них — Андрей Стрельцов.

Кто-то из собравшихся громко фыркнул, другой стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула пепельница.

— Этот... — Филипп Денисович запнулся, словно подбирая слово, достаточно грязное для характеристики, — этот субъект выдаёт себя за народного певца. Голос совести, видите ли! А на деле — предатель всего, за что мы боролись. Его концерты — это не развлечение, а идеологические диверсии, замаскированные под искусство.

Генерал порылся во внутреннем кармане пиджака, вытащил сложенный лист бумаги, расправил его, надел очки — на грузном лице они смотрелись почти комично.

— Вот образчик его «творчества», — сказал он. — Послушайте, что этот деятель позволяет себе исполнять на публике.

Откашлявшись, Бобков начал читать с преувеличенной театральностью, подчёркивающей презрение к каждому слову:

— «Аппаратчики вспотели, побросали ордена, нагулялись, нарезвились у нечистого сполна. Сам нечистый утомился — меркнут свечи, стынет зал, расходитесь, черти, — кончен бал».

Последняя фраза хлёстко прозвучала в тишине, как пощёчина. Полётов почувствовал, как по спине прошёл холодок — стихи Стрельцова, вырванные из контекста и прочитанные этим сухим, издевательским тоном, звучали как прямое оскорбление. Нечистый, черти, потеющие аппаратчики с медалями — всё было слишком узнаваемо.

— И это ещё не самое мерзкое, — Филипп Денисович перевернул страницу. — Вот ещё: «Страну спеленали багрецом и наклонили до ступеней — Булат блеснул над мертвецом, а вердикт провозгласил Палач державный, чёрный гений».

По гостиной прокатился сдавленный гул возмущения, кто-то выругался сквозь зубы — отрывисто и зло. Пожилой мужчина с орденской планкой на лацкане пиджака с такой силой стиснул стакан с коньяком, что казалось, стекло вот-вот треснет.

Полётов перевёл глаза на Бурцева — тот сидел с каменным лицом, но желваки на скулах выдавали напряжение.

— И вы знаете, что самое страшное? — Бобков снял очки, сложил лист и спрятал обратно во внутренний карман. — Это слушают тысячи. Молодые люди, ещё не сформировавшиеся идеологически, повторяют эти строки. Его концерты собирают полные залы, пластинки расходятся тиражами, о которых официальные издательства могли только мечтать. Он формирует общественное мнение эффективнее, чем все эти гавкающие демократические газетёнки вместе взятые.

Генерал обвёл присутствующих тяжёлым взглядом:

— И вопрос: что мы делаем? Ничего. Мы сидим и обсуждаем долгосрочные стратегии, в то время как такие, как этот Стрельцов, разлагают нашу молодёжь и плюют нам в лицо — причём публично, под аплодисменты!

Лица мужчин побагровели, глаза сузились, и Леонид увидел: здесь рождалась коллективная ненависть, готовая к действию.

Из угла поднялся седовласый мужчина в сером костюме — высокий, подтянутый, с прямой спиной и скованными движениями человека, который десятилетиями носил форму. Полётов вгляделся и узнал его: полковник Митрохин, один из руководителей спецподразделений, отвечавших за «особые операции», — человек, чьё имя даже в узком кругу КГБ произносили вполголоса.

— Разрешите? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно, но все поняли: вопрос адресован Бобкову. Филипп Денисович кивнул.

— Товарищ генерал совершенно прав, — начал полковник ровным, размеренным голосом, от которого Полётову стало не по себе. — Мы слишком много говорим и слишком мало делаем. И если система временно не может действовать официально, это не значит, что мы должны сидеть сложа руки.

Митрохин обвёл собравшихся цепким прищуром, задержав его на мгновение на Леониде, — и в этом промелькнул профессиональный интерес оперативника, оценивающего незнакомца.

— Я предлагаю вернуться к нашему опыту борьбы с идеологическими диверсантами, — продолжил полковник, понизив голос до доверительного полушёпота. — К тому, что всегда работало безотказно. Нам нужна показательная казнь.

Последние слова Митрохин произнёс отчётливо, без эвфемизмов. Полётов напрягся всем телом. Показательная казнь — не устранение, не нейтрализация, привычные слова из профессионального жаргона, — а именно казнь, слово, несущее пропагандистскую нагрузку.

— Стрельцов должен быть демонстративно расстрелян, — продолжил полковник с той же леденящей рассудительностью. — Так, чтобы это выглядело как уголовное преступление, но послало бы недвусмысленный сигнал всем остальным певунам и рифмоплётам, возомнившим себя голосом народа. Чтобы поняли: есть черта, которую переходить нельзя.

В гостиной повисла тишина. Бобков не произнёс ни слова — только чуть опустил веки и медленно, почти незаметно склонил голову. Этого было достаточно.

Бурцев поднялся:

— Товарищи, предложение прозвучало. Кто поддерживает?

Руки поднялись почти одновременно — без колебаний, без сомнений, как на заседаниях парткома, когда голосовали за очередную резолюцию. Леонид сидел неподвижно, стараясь держать невозмутимость на лице, и только пальцы на подлокотниках кресла чуть побелели. Бурцев бросил на него короткий взгляд и едва заметно наклонил голову, но Полётов не отреагировал — и это можно было трактовать как угодно.

— Единогласно, — подытожил куратор, хотя не все подняли руки. Полётова он в расчёт явно не брал — гость, а не член их импровизированного «политбюро». — Осталось решить организационные вопросы. Кто возьмёт на себя исполнение?

— Это лучше обсудить в узком кругу, — сказал Бурцев тише, обращаясь уже к Бобкову. — После основного собрания.

Филипп Денисович кивнул — снова молча, и в этом молчании было больше, чем в любом приказе:

— Технические детали возьмите на себя, Андрей Сергеевич.

Полётов заметил: Бурцев в этом кругу весил явно больше, чем можно было подумать, — или подобные вопросы были его профессиональной епархией, и тогда всё становилось на свои места.

Дальнейшая часть заседания прошла для Леонида так, словно он смотрел на всё сквозь мутное стекло. Говорили о каких-то фондах, о перераспределении активов, об инвестициях в газеты и телеканалы — обычные дела для людей, привыкших управлять ресурсами и влиянием. Но за этой рутиной невозможно было скрыть другое: за этим столом только что приговорили человека к смерти и теперь возвращались к повседневности так, будто ничего не произошло.

Мысли в голове Полётова ворочались тяжело: эти люди — серьёзно, это не старческое брюзжание, они действительно собираются убить Стрельцова, и это может сойти им с рук — именно потому, что никто не поверит, будто отставные полковники и генералы на какой-то квартире планируют политическое убийство.

Собрание стало распадаться. Мужчины вставали, пожимали друг другу руки, договаривались о новых встречах, некоторые отошли к дальнему концу зала, где за ширмой был организован лёгкий фуршет. Полётов заметил, как Бобков и Митрохин отвели Бурцева в сторону и говорили тихо, склонив головы друг к другу.

Леонид поднялся, разминая затёкшие ноги. Ему хотелось как можно скорее выбраться отсюда — от табачного дыма и спиртного, от ненависти и застарелых обид, — и он двинулся к выходу, но Бурцев заметил и быстро закончил разговор с теми двумя:

— Лёня, подожди, я с тобой, — сказал, поймав взгляд Леонида.

На лестничной площадке было тихо. Из-за закрытых дверей соседних квартир доносился приглушённый звук телевизоров — обычная жизнь текла рядом, не подозревая, что за стенкой только что приговорили человека к смерти.

Спустились молча. Бурцев шёл впереди, Леонид держался на полшага позади — въевшийся инстинкт не поворачиваться спиной к человеку, которому не доверяешь до конца. На улице оба замерли под козырьком подъезда: морось усилилась, превратившись в дождь. Жёлтый свет уличного фонаря падал на мокрый асфальт, и за пределами неровного светового круга стояла плотная темнота.

— Ты понял, о чём шла речь? — спросил Бурцев, зажигая сигарету.

— Не думаю, что можно было понять неправильно, — ответил Полётов ровным голосом.

Они вышли из-под козырька. Потоки воды барабанили по плечам и спинам, мимо с шипением проехала машина, обдав их брызгами, но ни один не обратил на это внимания.

— Теперь ты понимаешь, куда катится страна? — спросил куратор.