Алексей Небоходов – Полётов 2 (страница 4)

Леонид снял плащ, повесил на вешалку и пошёл в указанном направлении. Чем ближе он подходил к двери, тем отчётливее слышались голоса — гудящий мужской хор, иногда прерываемый отдельными восклицаниями. Полётов толкнул дверь и вошёл.

Гостиная оказалась большой, с высокими потолками и лепниной, с окнами от пола до потолка, задёрнутыми плотными бордовыми шторами. Свет давали несколько настольных ламп и торшер в углу. На стенах висели картины — не репродукции, а оригиналы, судя по рамам: пара осенних пейзажей, портрет военного начала века, натюрморт с дичью. Мебель добротная, тяжёлая, явно с довоенных времён, а в центре стоял длинный стол, за которым сидели человек пятнадцать.

Завеса табачного дыма была настолько плотной, что первые несколько секунд Леонид различал только силуэты, но глаза быстро привыкли, и он начал различать лица. Мужчины разного возраста, большей частью пожилые, с внешностью людей, привыкших отдавать приказы. Многие в костюмах прежнего покроя, некоторые в рубашках с расстёгнутыми воротниками, и почти у всех на груди — награды: медали, планки, знаки отличия. Вся советская иерархия, ещё недавно определявшая, кто ты такой, а теперь ставшая памятью о прошлом, — но они носили ордена, и в этом было упрямство.

Бурцев заметил Полётова первым и поднялся навстречу с дымящейся сигаретой в руке.

— Лёня, проходи, — сказал он с наигранной радушностью. — Мы тут как раз обсуждаем текущее положение.

Леонид кивнул, избегая рукопожатия — давняя привычка не подавать руку при первой встрече. Бурцев понимающе улыбнулся и указал на свободное место в дальнем углу гостиной:

— Присаживайся. Сейчас Геннадий Александрович делает доклад.

Полётов прошёл через комнату, чувствуя на себе взгляды собравшихся. Многих он не узнавал, но атмосфера была знакомой — так проходили закрытые совещания в комитете, когда обсуждались вопросы, не предназначенные для протокола.

Свободное кресло стояло чуть в стороне от основной группы. Леонид опустился в него, откинулся на спинку и прикрыл глаза — со стороны — расслабленная поза, но слух работал на полную.

Во главе стола, в глубоком кожаном кресле сидел грузный мужчина с массивным лицом и глубоко посаженными глазами — Филипп Денисович Бобков, бывший глава Пятого управления КГБ, которое десятилетиями занималось «идеологической контрразведкой» — выявлением, слежкой и подавлением диссидентов, а теперь, по слухам, инспектор Министерства обороны. Бобков курил, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу, и внимательно слушал говорящего, время от времени кивая или хмурясь с тем же прищуром, каким когда-то изучал досье на неблагонадёжных.

Говорил худощавый мужчина лет шестидесяти, с залысинами и нервным тиком левого глаза. Речь его была горячей, он активно жестикулировал — пальцы с зажатой сигаретой описывали в воздухе замысловатые фигуры.

— ...И теперь эти так называемые «демократы» думают, что могут просто списать нас со счетов! — восклицал он, и несколько человек за столом согласно кивали. — Они снесли памятник Дзержинскому. Дзержинскому! Человеку, который создал систему безопасности этой страны, который боролся с беспризорностью и разрухой. На что они его заменят? На статую этого алкоголика Ельцина?

Раздался смех — не весёлый, а жёлчный, с привкусом отчаяния.

— Они не понимают, — продолжал оратор, — что система — это не здания и памятники. Система — это люди. Мы с вами. И пока мы здесь, пока мы живы и мыслим, система продолжает работать.

Полётов смотрел на лица вокруг стола — горечь и надежда вперемешку. Им нужно было верить, что ещё не всё потеряно, что колесо ещё можно повернуть вспять.

— Тулеев — вот на кого нам нужно делать ставку, — говорил тем временем оратор. — Наш человек, проверенный. Не меняет взглядов с каждым новым ветром. Пока другие предавали партию, он открыто выступал против этого фарса с «демократией».

Бобков прочистил горло — негромко, но этого звука хватило, чтобы оратор замолчал и уступил место.

— Спасибо, Геннадий Александрович, — сказал Филипп Денисович глубоким, чуть хрипловатым голосом. — Но давайте будем реалистами. Сейчас не время для открытых выступлений. Время для стратегии, которую я называю «глубокое проникновение».

Генерал обвёл собравшихся взглядом, никто не шевелился.

— Нужно затаиться. Переждать. Внедриться в новые структуры. Использовать связи, которые у нас остались, создавать новые. Демократия, рынок, частная собственность — пусть. Мы будем играть по их правилам, но с нашими целями.

Говорил он спокойно и веско, и даже самые раздражённые слушали внимательно — так слушают человека, который держал в руках настоящую власть и знал её вкус.

— Нас объявили вне закона, — продолжил Бобков, и голос его стал жёстче. — КПСС запретили, КГБ реформируют, армию сокращают. Но они не могут запретить наши мозги, наш опыт, наши связи. Мы затаимся. Станем бизнесменами, журналистами, консультантами. Будем улыбаться демократам, пожимать им руки, приглашать на фуршеты, а за кулисами — работать и готовить почву для возвращения.

По гостиной прошёл одобрительный гул. Леонид следил за реакцией сидевших за столом — от фанатичного блеска в глазах до скептической усмешки, но все, похоже, были согласны с главным.

— У нас есть люди в новом руководстве, — продолжал Филипп Денисович. — Есть свои в правительстве, в окружении Ельцина. Многие из тех, кто громче всех кричит о демократии, работали на нас — и будут работать дальше. Наша задача — координация. Действовать согласованно, но незаметно.

Полётов слушал, сохраняя бесстрастное выражение лица. Перед ним сидели стареющие функционеры, готовые предать сегодня то, чему поклонялись вчера, лишь бы остаться у руля. Их жесты, интонации, даже то, как они курили, — всё напоминало заседание парткома, только теперь обсуждалось, как внедряться в структуры «демократов», а не бороться с ними.

Бобков продолжал, и теперь речь шла о конкретных фамилиях и должностях. Леонид узнавал некоторые имена — недавно назначенные чиновники новой администрации, бизнесмены, получившие доступ к бывшей госсобственности, банкиры, в одночасье ставшие миллионерами. У каждого, по словам генерала, были связи с «нашими людьми», каждый в той или иной степени зависел от негласной поддержки бывших структур.

— Новый мир, — говорил Филипп Денисович, — это не конец нашей работы, а её новая форма. Раньше мы защищали социализм от врагов, теперь будем защищать Россию — от тех же врагов, только под другими масками.

Полётов мысленно назвал это собранием обезумевших ветеранов — людей, потерявших не просто власть или кресла, а сам каркас, на котором держалась их картина мира. Теперь они судорожно лепили новую идеологию из обломков прежней, пытаясь приладить старые механизмы к тому, что творилось вокруг.

Леонид сидел с полузакрытыми глазами, и со стороны могло показаться, что он дремлет, — но за этой позой он прятал пристальное внимание, с которым фиксировал каждое слово, каждый жест, каждое имя.

— ...Необходимо создать новую структуру, — говорил теперь один из сидевших за столом, немолодой мужчина с аккуратно подстриженной седой бородкой. — Назвать её можно как угодно — фонд, ассоциация, клуб, — главное, чтобы она служила прикрытием для нашей настоящей работы.

— И финансирование, — добавил другой. — Без денег мы никто. Нужно использовать те каналы, которые остались — зарубежные счета, валюта, недвижимость...

Леонид чувствовал, что происходящее сползает в абсурд. Слова, которые здесь произносились, годились для шпионского романа, но говорили их люди, ещё недавно определявшие судьбы миллионов, — и речь шла не о спасении страны, а о сохранении собственной власти.

Паноптикум — вот что это было. Полётов вспомнил концепцию идеальной тюрьмы, где надзиратель видит всех заключённых, оставаясь невидимым для них, — только здесь надзиратели сами оказались заперты и теперь пытались выбраться.

Бурцев, всё это время молча куривший в стороне, повернулся к Полётову и встретился с ним глазами. Леонид чуть наклонил голову — жест, который можно было прочитать как угодно, — и снова прикрыл веки.

Заседание продолжалось. Говорили о необходимости иметь «своих людей» в новых медиа, о создании подконтрольных банков, о сохранении влияния в армии и силовых структурах — планировали, распределяли роли, строили стратегию в квартире на Кутузовском проспекте, среди антикварной мебели и картин, под прикрытием вечернего сумрака.

Полётов понимал, зачем его пригласили. Ему предлагали вернуться — использовать навыки, опыт работы с людьми, снова стать частью механизма, который он считал мёртвым. От этого понимания подступала тошнота.

В гостиной становилось душно, несмотря на приоткрытую форточку. Тени от настольных ламп ломали лица, и Леониду казалось, что он попал в какой-то загробный мир, где призраки прошлого собрались, чтобы решить судьбу живых.

Полётов знал: что бы они ни решили сегодня, какие бы планы ни строили — жизнь пойдёт своим путём. Страна изменилась, и никакие тайные общества бывших функционеров не повернут историю вспять. Но эти люди были способны наломать дров, прежде чем окончательно сойти со сцены.

Бобков поднялся — грузно, но уверенно. Разговоры стихли мгновенно.

— Товарищи, — Филипп Денисович заговорил, и хрипловатый бас заполнил комнату. — Я внимательно выслушал все выступления и должен сказать: мы слишком много говорим о стратегии и мало — о конкретных действиях.