Алексей Небоходов – Полётов 2 (страница 3)

Полётов сделал глоток остывшего кофе, поморщился от горечи и продолжил:

— Стрельцов видел то, что другие предпочитали не замечать: за лозунгами — делёж, за демократией — кланы, за свободой — рынок. И он пел об этом. Без оглядки на то, нравится это кому-то или нет.

Полётов провёл ладонью по лицу, словно стирая невидимую паутину воспоминаний, и встретился глазами с Мариной:

— Всё началось с телефонного звонка. Обычный рабочий день в «Мосгортрансе», я перебирал какие-то бумаги, когда зазвонил внутренний телефон.

Глава 2. Партсобрание и приговор

Тот телефонный звонок прозвучал в кабинете на излёте рабочего дня. Полётов поднял голову от бумаг, вдыхая сухой воздух казённого помещения, в котором витала пыль и слабый запах чая. Через грязные стёкла окон, выходивших на Раушскую набережную, просачивался тусклый сентябрьский свет — очередной день в «Мосгортрансе» подходил к концу.

Чёрный дисковый аппарат с истёртым корпусом дребезжал на краю стола. В общем кабинете кроме Полётова оставались две сотрудницы — Валентина Петровна с тонкими поджатыми губами и Наташа, чьи пальцы с ярко-красным маникюром замерли над клавишами печатной машинки. Обе повернули головы на звонок.

Леонид потянулся к трубке. Аппарат стоял на его столе — рассохшемся, с выщербленной столешницей в чернильных пятнах разных эпох. Среди разбросанных бумаг — графиков движения автобусов, схем маршрутов, отчётов о расходе топлива — ютилась полупустая чашка с давно остывшим чаем.

— Плановый отдел, Полётов, — произнёс он бесстрастным тоном, выработанным за годы службы в транспортном управлении.

Пауза, затем в трубке раздался голос, от которого Леонида бросило в холод.

— Здравствуй, Лёня. Бурцев беспокоит.

Валентина Петровна с показным равнодушием перебирала бумаги, но Полётов знал: она ловит каждое слово. Наташа откровенно разглядывала его, перестав барабанить по клавишам.

— Добрый день, Андрей Сергеевич, — ответил он, стараясь говорить ровно. Имя куратора, которого он не произносил вслух несколько лет, далось с трудом. — Чем могу быть полезен?

— Ты сегодня вечером свободен? — Бурцев говорил буднично, словно они виделись вчера, а не расстались после той истории в Институте культурных связей.

— Вообще-то у меня планы... — начал Леонид, но куратор перебил:

— Отмени. В семь часов партийное собрание. Тебе нужно быть.

Полётов замер. Из всех возможных причин звонка бывшего куратора эта была последней, которую он мог себе представить.

— Партийное собрание? — переспросил он, не скрывая удивления. — Но я не...

— Знаю, знаю, — снова перебил Бурцев с лёгким нетерпением. — Но сейчас другие времена. После августа многие переосмысливают позиции. Будут интересные люди. Тебе будет полезно.

Окно кабинета выходило на набережную, где тёк хмурый осенний день. По серой глади реки скользила одинокая баржа под потрёпанным брезентом, и Москва девяносто первого года казалась растерянной — город, который не знал, что делать со свалившейся на него свободой.

— Не понимаю, при чём здесь я, — Леонид говорил тихо, зная, что коллеги прислушиваются. Бурцев когда-то категорически запретил ему вступать в партию, чтобы сохранить чистую легенду для работы с диссидентскими кругами. — Вы же сами мне запретили.

Сухой смешок в ответ.

— Лёня, всё изменилось, — послышался шорох бумаги. — Запиши адрес. Кутузовский проспект, дом, квартира. Седьмой этаж. В семь часов.

Бурцев повесил трубку. Леонид опустил свою — любопытные взгляды коллег он чувствовал и без того, и в нём поднималась глухая досада — раздражение человека, которому меняют правила посреди игры, не потрудившись предупредить.

— Ничего серьёзного? — с деланным равнодушием поинтересовалась Валентина Петровна, поправляя очки.

— Просто давний знакомый, — ответил Полётов, возвращаясь к бумагам.

В девяносто первом слово «партия» звучало как анахронизм. После августовского путча КПСС оказалась под запретом, имущество конфисковали, здания опечатали — и что за партийное собрание может быть сейчас, Леонид не понимал. Бурцев, человек системы до мозга костей, отмахнулся от собственных инструкций, словно те никогда не существовали.

Дешёвая чернильная ручка с треснувшим корпусом оставляла на бумаге фиолетовые буквы. Флаг, присяга, идеология — всё рухнуло, но куратор по-прежнему звонил и отдавал распоряжения.

После августовского путча Полётов смотрел на мир иначе. У Белого дома среди защитников он видел лица обычных людей — конкретных москвичей, готовых умереть за то, чтобы всё изменилось. Под дождём, с транзистором в руках, слушая «Эхо Москвы», Леонид впервые ощутил себя не частью аппарата, а человеком, который может выбирать. Три дня в августе перевернули в нём что-то всерьёз.

— Уже уходите, Леонид Анатольевич? — окликнула Наташа. — А кто будет закрывать кабинет?

— Валентина Петровна закроет, — ответил он, собирая бумаги в серую папку с обтрёпанными углами. — У меня встреча.

Добираться до Кутузовского было непросто: метро забито, автобусы ходили с перебоями, таксисты заламывали цены. Новая эпоха — свобода и пустые прилавки, демократия и страх перед завтрашним днём.

В маленькой подсобке, служившей раздевалкой, пахло сырыми тряпками и дешёвым одеколоном. Полётов снял с вешалки болоньевый плащ — в витринах уже появились яркие импортные вещи, но большинство москвичей по-прежнему носили то, что осталось от прошлой жизни.

Леонид посмотрел на себя в мутное зеркало над раковиной. Двадцать шесть лет, но кожа вокруг глаз уже собиралась в тонкие морщинки — не от возраста, а от опыта. Серый галстук сидел косо, узел съехал влево, и он поправил его отточенным движением — в своё время его учили выглядеть безупречно в любых обстоятельствах. Внешний вид — часть легенды, а легенда должна быть безукоризненной.

Перед выходом Полётов проверил карманы — бумажник с несколькими сторублёвыми купюрами, удостоверение сотрудника «Мосгортранса», связка ключей.

— До завтра, девочки, — привычно бросил он, выходя из кабинета. Но впервые за долгое время Леонид не был уверен, что увидит их завтра. Что задумал Бурцев, и почему именно сейчас, когда прошлое, казалось, отпустило?

Лестница в здании управления была каменной, с истёртыми за десятилетия ступенями, перила отполированы тысячами ладоней до блеска. На первом этаже дремал вахтёр — бывший военный с колючими усами и нашивкой «Вневедомственная охрана» на рукаве потрёпанного пиджака. Увидев Полётова, он только кивнул — знакомые лица не вызывали вопросов.

На улице моросил мелкий осенний дождь, от которого не спасали ни зонты, ни козырьки подъездов, — он просто висел в воздухе, размывая контуры зданий и деревьев. Леонид поднял воротник плаща и зашагал к метро.

В вагоне Полётов машинально отмечал приметы нового времени — самодельные объявления о покупке валюты, цыганку с ребёнком, просящую милостыню, торговца сигаретами, перемещающегося между станциями. Всё это было немыслимо ещё год назад. Страна менялась на глазах, выворачиваясь наизнанку.

Вечерний воздух ударил в лицо, когда Леонид поднялся по ступеням на платформу «Кутузовской» — станции открытого типа, без привычных сводов и колонн, незащищённой от непогоды. Ветер гнал по платформе обрывки газет и пакеты, мимо проносились электрички, обдавая ожидающих гулом и вибрацией.

За турникетами открылся проспект — широкий, с редкими прохожими, спешащими укрыться от сырости. Вдалеке высилась знакомая сталинская высотка, а на месте, где раньше красовался транспарант с цитатой генсека, теперь висел рекламный щит западной компании, и прямоугольник свежей краски вокруг него резко выделялся на потемневшем фасаде.

Полётов застегнул верхнюю пуговицу плаща и двинулся в сторону нужного дома.

Здание на Кутузовском проспекте выделялось среди соседних домов — серый гранит облицовки, массивные колонны у входа, широкие окна с плотными шторами. Леонид поднялся по ступеням, отметив про себя чистоту подъезда и работающий лифт — редкость для Москвы девяносто первого года. Консьержка, сухая женщина с настороженными глазами, проводила его до самых дверей лифта, но не окликнула — видимо, список посетителей был согласован заранее.

В кабине лифта пахло одеколоном и сигаретами. Полётов посмотрел на своё отражение в зеркальной стенке — глаза выдавали усталость, но лицо держало нейтральное выражение. Двери открылись на седьмом этаже, и Леонид шагнул в полутёмный коридор с ковровой дорожкой.

Нужная квартира отличалась от других — тёмная полированная дверь с бронзовой ручкой. Он нажал на звонок и услышал глухое дребезжание где-то в глубине. Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге появился незнакомый мужчина с военной выправкой, в гражданском костюме, сидевшем на нём, как форма.

— Фамилия? — сухо спросил он, оглядывая Леонида с ног до головы.

— Полётов. Меня пригласил Андрей Сергеевич.

Мужчина кивнул и отступил в сторону. Квартира оказалась просторнее, чем можно было ожидать снаружи: длинный коридор с антикварной тумбочкой для обуви, на стенах — гравюры в позолоченных рамках, под потолком — хрустальная люстра с тусклыми лампочками. Густой сигаретный дым висел в воздухе, смешиваясь с запахом дорогого коньяка и чего-то, напоминавшего архивные бумаги и кабинеты на Лубянке.

— Проходите в гостиную, — сказал мужчина, указывая на дверь в конце коридора. — Вас ждут.