Алексей Небоходов – Полётов 2 (страница 2)

«Лёня, если ты это читаешь, значит, Марина Косичкина выполнила мою просьбу и передала конверт. Не сердись на неё — она действительно журналист и действительно расследует убийство Стрельцова по собственной инициативе. Но она также — мой человек. Я попросил её найти тебя, когда узнал о её расследовании.

Дело Стрельцова не закрыто. Оно никогда не было закрыто по-настоящему. Мы оба знаем, что официальная версия — дымовая завеса. Тридцать с лишним лет — достаточный срок, чтобы кое-что всплыло на поверхность, особенно теперь, когда многих участников событий уже нет в живых.

Марине можно доверять. Расскажи ей всё, что знаешь. Все думают, что ты был там в ту ночь, Лёня. Но мы оба знаем правду.

Дело не только в справедливости для Стрельцова. Я думаю, что его убийство — часть цепочки, которая тянется до наших дней. И если мы не разорвём её сейчас, это может плохо кончиться.

Решать тебе. Но помни: то, что человека не было на месте преступления, иногда опаснее того, что он там был.

Искренне твой, Н. В.»

Полётов медленно вдохнул, но дыхание перехватило. Побелевшие пальцы вцепились в край стола.

Марина не отрываясь смотрела ему в лицо.

— Так вот зачем ты здесь, — сказал он наконец.

— Не совсем, — она покачала головой, и голос прозвучал глуше обычного. — Я действительно начала расследование сама. Никто меня не направлял. Генерал Волков связался со мной только после того, как узнал, что я занялась этим делом.

— Николай Волков, — Полётов кивнул. Имя, не указанное в письме, но очевидное по инициалам. — Старая школа.

Леонид поднял глаза на Марину. Лицо у него было серое, землистое, как бывает после плохого сна.

Оба замолчали. Тридцать с лишним лет прошло, и вот теперь — просьба говорить. Журналистка сидела неподвижно и ждала — она знала, что торопить не нужно.

Утренний свет заполнил кухню, и морщины Полётова стали резче, а пальцы, сжимающие бумагу, — белее. Всё стало слишком видно.

Леонид медленно провёл пальцем по подписи в конце письма — инициалы «Н. В.» были выведены с нажимом, оставившим на бумаге едва заметные вмятины.

Когда он посмотрел на Марину, лицо его было спокойным — даже странно спокойным.

— Почему ты с самого начала не сказала мне об этом письме? — голос Полётова прозвучал ровно, без нажима.

Марина чуть наклонилась вперёд. Луч из окна коснулся её щеки, высветив тени под глазами.

— Я не могла, — она произнесла это просто, без оправданий.

— Не могла или не хотела? — Леонид не повысил голос, но в нём появился холод.

Марина глубоко вдохнула.

— Я веду расследование убийства Стрельцова уже больше года, — начала она, и пальцы машинально обхватили чашку с остывшим кофе. — Это мой проект, никто не заставлял меня этим заниматься — по крайней мере, вначале.

Леонид слушал, не перебивая.

— Я работала с архивами, разговаривала со свидетелями, — Марина выдержала паузу. — Твоё имя встречалось в нескольких документах, но без деталей, без контекста. Идея взять у тебя интервью возникла отдельно: я хотела написать про человека старой школы, который видел, как менялся мир. Мне было интересно.

— И не только профессионально? — спросил Полётов.

— Да, — просто ответила она. — Не только. Я читала твои статьи, изучала биографию. Ты казался мне интересным.

На мгновение их взгляды встретились, и журналистка тут же отвела глаза.

— Волков связался со мной позже, когда узнал, что я работаю над этой темой. Сказал, что у него есть информация, которая может мне помочь, но с условием — я должна лично передать тебе это письмо и фотографии. Не сразу, а когда решу, что момент подходящий.

— То есть, — медленно произнёс Леонид, поднимаясь из-за стола и подходя к окну, — сначала ты явилась в мой дом, потом выпытала все подробности моей жизни, и только теперь переходишь к тому, что действительно важно.

В его голосе звучала горечь, от которой Марина поёжилась. Полётов стоял к ней спиной, прямой и неподвижный.

— Я не рассчитывала… — начала она и запнулась.

— На что ты не рассчитывала, Марина? — он не поворачивался. — На то, что я поверю? На то, что между нами что-то возникнет? На то, что мне будет паршиво?

Она покраснела — не ровным румянцем, а пятнами, выступившими на щеках и шее.

— На всё это, — призналась вполголоса. — Я не рассчитывала, что между нами что-то завяжется. Это вышло само.

За окном умытые ливнем листья олив сверкали в утреннем солнце. Но здесь, внутри кухни, ничего не прояснилось.

— Я должен был догадаться, — произнёс Леонид, всё ещё глядя в окно. — Слишком молодая, слишком настойчивая, слишком подготовленная. И вопросы — всё про прошлое, а не про статьи. Странно, что не заподозрил раньше.

Полётов обернулся, и теперь свет бил ему в спину, скрывая лицо.

Марина опустила голову, разглядывая собственные руки на столе — худые, с ненакрашенными ногтями и острыми костяшками.

— Генерал не принуждал меня, — заговорила она снова. — Он просто сказал, что гибель Стрельцова связана с нынешней политической ситуацией. Что те же люди, которые стояли за убийством, сейчас занимают высокие посты. И что ты, — Марина на мгновение запнулась, — единственный, кто может подтвердить кое-что.

Леонид вернулся к столу и сел. Теперь он смотрел на неё не мигая.

— Хорошо, что ты хоть сейчас говоришь прямо, — сказал он. — Хотя Волков наверняка объяснил тебе, что лучший способ завоевать доверие — признать часть вранья, чтобы замаскировать остальное.

Марина подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза — твёрдо, не отводя взгляда.

— Я действительно журналист, — сказала она. — Это не прикрытие. Я занимаюсь расследованиями, пишу статьи, это моя работа. То, что я согласилась помочь Волкову, не делает меня агентом. Я хотела докопаться до сути. И хочу.

Спина Марины выпрямилась, плечи расправились.

— У нас у всех есть свои причины, Леонид, — добавила она, понизив голос. — У меня — интерес к твоему прошлому. У тебя — потребность выговориться после стольких лет молчания. У Волкова — что-то своё, и мы можем только гадать. Но убийца до сих пор не найден, а семья так ничего и не знает.

Полётов не сводил с неё глаз.

— Семья? — переспросил он.

— У него была жена, — ответила Марина, доставая из папки фотографию и осторожно поворачивая её к Леониду. — И сын. Мальчику тогда было пять, сейчас ему тридцать шесть. Я встречалась с ним в апреле.

Леонид на мгновение прикрыл глаза.

— Ты хорошо делаешь свою работу, — сказал он, выдержав долгую паузу.

— Стараюсь, — просто ответила Марина.

Снова повисла тишина, но другая — что-то сдвинулось. Теперь оба знали правила.

— Что конкретно тебя интересует в гибели Стрельцова? — спросил Леонид, подняв голову. — Официальные версии ты знаешь, газетные статьи читала. Чего ты ждёшь от меня?

Марина чуть подалась вперёд — движение едва заметное, но Полётов его уловил.

— Всё, что ты знаешь об этом, — сказала она. — Убийство произошло в зале «Юбилейный» восьмого октября девяносто первого года. В гримёрке произошла драка, его застрелили. Стрелявший неизвестен.

Журналистка говорила размеренно, без эмоций, излагая одни факты.

— Экспертиза показала, что стреляли в упор, — продолжила она. — Оружия так и не нашли. Свидетели путались: кто-то говорил о троих в масках, кто-то — об одиночке, кто-то слышал разговор перед выстрелом, а кто-то — нет.

— Многие хотели заставить Стрельцова замолчать, — произнёс Леонид. — Его песни были злые, в них доставалось всем — и коммунистам, и новоявленным демократам. Концерты собирали огромные залы, но с каждым месяцем получать разрешение на выступление становилось всё труднее.

Полётов повертел чашку в руках и заговорил тише:

— Убийство такого человека — сигнал. Чтобы остальные поняли, где кончается дозволенное.

Марина не двигалась.

Леонид встретился с ней взглядом. В памяти всплыло лицо Стрельцова — живое, с насмешливыми глазами и упрямым ртом. Блокнот журналистки лежал нетронутым — она не сделала ни единой записи с начала разговора.

Через открытое окно доносилось пение птиц и далёкий звон косы — кто-то из местных начал утреннюю работу.

Когда Леонид заговорил, голос его звучал глуше.

— После провала ГКЧП всё должно было закончиться, — начал он. — Старый режим пал, начиналась новая жизнь, многие радовались. Но кое-кто понимал: там, где рушится система, пустое место заполняют не идеалы, а конкретные люди с конкретными деньгами.