Алексей Небоходов – Опрокинутый в жизнь (страница 4)

— Семён, сделай погромче, — он кивнул в сторону телевизора, где начинался новостной блок. — Там про нас говорят.

Тот взял пульт, увеличил громкость. Из динамиков донёсся бодрый голос диктора:

— Сегодня утром в районе старой набережной Сегадайска было обнаружено тело женщины. По предварительным данным, речь идёт об убийстве...

На экране появилась фотография — молодая женщина с русыми волосами, собранными в небрежный пучок. Снимок был явно сделан для документов, но лицо не выглядело скованным или напряжённым. Глаза смотрели прямо в камеру с той особой северной печалью, которая отличает жителей прибрежных городков.

— Зинка!.. — выдохнула одна из продавщиц.

Грузчики замолкли первыми, за ними рыбаки, потом все остальные. Даже музыкальный автомат у стены, который обычно выдавал случайные песни за бесценок, сейчас молчал — заглох в нужный момент.

— Зинаида Третьякова, тридцать пять лет, работала фармацевтом в местной аптеке, — продолжал диктор, и голос его стал заметно тише, надломился на тяжёлых словах. — Тело было обнаружено ранним утром рыбаками. По данным источников, близких к следствию, перед смертью женщина подверглась сексуальному насилию. Смерть наступила в результате удушения...

Старик Михалыч медленно перекрестился — движение, которое никто раньше не видел от этого закоренелого атеиста. Он сложил крест неловко, но пальцы, привыкшие к канатам и рыбацким сетям, довели жест до конца.

— Твою мать! — выругался негромко один из рыбаков, сжимая кружку с пивом так, что пальцы побелели. — Какая же тварь могла...

Он не закончил фразу, но все поняли, о чём речь. Женщины за столиком у входа придвинулись ближе друг к другу, ища защиты. Одна шептала что-то на ухо другой, и та кивала, прикрывая рот ладонью.

Татьяна Петровна первой нарушила оцепенение. Она достала из сумки ручку и открыла блокнот на чистой странице. Сощурилась, взгляд стал цепким.

— Кто видел Зину последним? — спросила она громко, оглядывая бар. — Она вчера точно ходила в аптеку, я видела, как закрывала дверь около восьми. А потом?

Никто не отозвался. Семён продолжал механически протирать один и тот же стакан, хотя тот давно уже сиял чистотой. Он смотрел в телевизор, где теперь показывали набережную, оцепленную полицейской лентой. За ней виднелись фигуры в форме и люди в штатском с фотоаппаратами и пакетами для улик.

— Я вечером шёл мимо набережной, часов девять было, — наконец сказал водитель автобуса. — Видел женский силуэт вдалеке, но не разглядел, кто это. Думал, туристка какая-нибудь.

— А никаких подозрительных людей не заметил? — Татьяна Петровна записала его слова, даже не глядя в блокнот. — Или странных звуков?

— Да какие там звуки, — отмахнулся шофёр. — Море шумит, ветер. Обычное дело.

Один из грузчиков вдруг стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули кружки.

— Это какой-то приезжий! Точно вам говорю. Наши на такое не способны.

— Да что ты знаешь про наших? — возразил рыбак с дальнего края зала. — Помнишь, как Васька-сварщик свою жену чуть не зарезал по пьяни?

— То другое. То по пьяни, да в аффекте. А тут... — он не закончил, но все и так поняли.

Дверь бара открылась, впуская Протасова — подтянутого мужчину лет сорока пяти в тёмно-синем костюме, который смотрелся неуместно среди выцветших рыбацких курток и рабочей одежды. Единственный в городе инспектор полиции остановился на пороге, и все разговоры мгновенно стихли.

Он молча обвёл взглядом помещение, задержавшись на лицах заводских.

— Кто-нибудь видел Семёна?

Бармен вышел из подсобки за барной стойкой, вытирая руки о фартук.

— Здесь я.

— Поговорим, — Протасов кивнул в сторону двери с надписью «Служебное помещение».

Все смотрели вслед уходящим. Как только дверь за ними закрылась, бар взорвался шёпотом. Татьяна Петровна, переходя от столика к столику, собирала сведения, записывая каждое слово.

— Говорят, её изнасиловали перед смертью, — шептала одна из продавщиц, склонившись к уху подруги. — Марина из аптеки звонила, от медсестры узнала.

— Ужас какой! И никто ничего не слышал?

— Да кто там услышит... Там же промзона, глухомань. Вечером ни души.

Мужчины у стойки говорили громче, но тоже с оглядкой на дверь, за которой скрылся инспектор.

— Надо самим найти эту суку, — рыбак ударил кулаком по стойке. — Полиция найдёт, когда рак на горе свистнет.

— Типун тебе на язык! — осадил его Михалыч. — Ты чего это задумал?

— А ничего. Просто говорю, что если это кто-то из наших... из местных...

Он снова не договорил, но все и так поняли — по тяжёлому взгляду.

Телевизор продолжал работать, но сюжет уже сменился на что-то про политику. Никто не смотрел на экран — все обсуждали услышанное, строили версии, вспоминали Зину. Для маленького городка, где почти все знали друг друга, её смерть была не просто новостью, а трещиной в ощущении безопасности, которое давала жизнь в тесном сообществе, где чужаков видно сразу.

Только в одном углу бара было спокойно — там под табуретом мирно спал Кузя, свернувшись калачиком. Мопс дышал ровно и глубоко, лапы иногда подёргивались во сне. Для него ничего не изменилось в привычном порядке вещей — ни запах табака, въевшийся в стены, ни звук старого музыкального автомата, который вдруг ожил и начал играть песню про море, ни даже смерть женщины, которую он, возможно, никогда и не видел. Мир собаки был прост и понятен — еда, сон, прогулка с хозяйкой.

Семён вернулся из подсобки один. Лицо у него посерело, осунулось.

Все снова замолчали.

За большим столом у окна расположилась компания — среди утреннего полумрака «Маяка» здесь было шумно и молодо. Они приходили сюда каждое воскресенье, занимая одно и то же место по негласному договору с остальными посетителями. Никто не оспаривал их право на этот угол — даже Михалыч, считавший бар своей личной территорией, признавал за молодёжью этот закуток возле окна, где свет падал особенно щедро, вырисовывая на деревянной столешнице прямоугольник солнца, изрезанный тенями рамы.

Дима Оборотов сидел, широко расставив локти, и с аппетитом уплетал яичницу из трёх яиц с беконом. Пальцы, вечно испачканные машинным маслом, сейчас блестели от жира, который он периодически вытирал о бумажную салфетку, мгновенно становившуюся прозрачной. После ночной смены в автосервисе Дима жадно набрасывался на еду, проглатывая большие куски почти не жуя.

— Здесь кетчуп есть? — спросил он, оглядываясь.

— На, держи, — Маша протянула красный пластиковый флакон, сама не отрываясь от стакана апельсинового сока, к которому едва притрагивалась губами.

После утренней пробежки она всегда пила сок маленькими глотками, растягивая удовольствие. Волосы, собранные в хвост, ещё не успели высохнуть после душа, и на футболке проступали влажные следы. Спортивный костюм обтягивал стройную фигуру, заставляя посетителей «Маяка» украдкой бросать взгляды в её сторону.

У окна сидели Коля и Света, привычно соприкасаясь плечами. Они почти не разговаривали, лишь изредка обмениваясь взглядами, в которых читалось больше, чем могли бы выразить слова. Света задумчиво водила пальцем по запотевшему стеклу стакана, рисуя невидимые узоры, а Коля следил за её рукой с таким вниманием, будто это было самое интересное зрелище на свете.

— А потом я ему говорю: «Слышь, начальник, если ты такой умный, почему у тебя кассовый аппарат с советских времён?» — громкий голос Вани перекрывал приглушённый гомон зала. — А он смотрит на меня как на идиота и отвечает: «Потому что он правильно считает». Представляете?

Ваня Черных, артистично размахивая руками, рассказывал очередную историю из своей жизни, в которой, как всегда, был и героем, и жертвой одновременно. Наташа сидела рядом, демонстративно закатывая глаза на каждом преувеличении, но не отвлекалась ни на миг, будто боялась пропустить хоть слово. Накрашенные ногти постукивали по столешнице в такт его речи — признак внимания, который она старательно маскировала выражением скуки.

— Ваня, ты невозможен, — сказала она, но в голосе слышалась скрытая улыбка.

Мила сновала между столиком и барной стойкой — методично, с неизменной заботой. Она приносила то чай для Светы, то ещё одну порцию еды для Димы, то салфетки для всех. Двигалась мягко, почти по-матерински, хотя многим из компании приходилась ровесницей.

— Все поели? Коля, тебе подогреть кофе? Света, может, ещё бутербродик? — Мила заглядывала каждому в глаза, стараясь предугадать желания до их возникновения.

В центре компании восседал Сергей Кузнецов — широкоплечий, уверенный, притягивающий к себе внимание. Пространство вокруг него освобождалось само собой. Он здоровался со всеми за руку — крепко, по-мужски, задерживая пожатие чуть дольше, чем требовалось. Особенно с теми, кто входил в бар.

— О, Семён! — Сергей поднял ладонь в приветственном жесте, когда бармен вернулся из подсобки. — Как жизнь? Что новенького?

Дверь снова открылась, и в бар вошла Ольга — в лёгком свитере, наброшенном поверх медицинской формы, с тёмными кругами под глазами после ночной смены. Двадцать три года, высокая, с тяжёлыми каштановыми волосами, убранными в небрежный узел. Она не старалась быть красивой — и именно поэтому была красивее всех в этом зале. Мужчины у стойки на секунду замолчали, провожая её взглядами. Ольга этого не заметила — или сделала вид, что не заметила.