Алексей Небоходов – Опрокинутый в жизнь (страница 3)

— Пожалуйста, — из последних сил прошептала она. — У меня мама больная... Ей нужна помощь...

— Да что ж ты заладила про свою мать?! — раздражённо процедил он и ударил её по лицу, скорее для острастки. — Заткнись уже!

Удар был достаточным, чтобы в глазах снова потемнело. Колени подогнулись, и если бы не рука на горле, Зина упала бы. Реальность распадалась. Она чувствовала, как он прижимает её к стене, как пальцы впиваются в кожу, как тело начинает неметь от недостатка кислорода. А потом наступила темнота.

Зина очнулась не сразу. Над головой было тёмное небо с редкими звёздами, пробивающимися сквозь облака. Нагретый за день камень под спиной. Боль — во всём теле.

Она лежала на земле, голая, беззащитная. Его тяжёлое тело нависало над ней, вжимая в жёсткие плиты. Он двигался размеренно и методично. От этой мысли к горлу подкатила тошнота.

Зина попыталась пошевелиться, но не слушалась ни одна мышца. Голова была странно лёгкой, мысли путались. Единственное, что она чувствовала ясно — это боль и унижение с каждым его движением.

На правой щиколотке болтались порванные трусики. Такая незначительная деталь среди этого кошмара, но почему-то именно она заставила Зину заплакать — беззвучно, глотая слёзы, которые смешивались с кровью из разбитой губы.

Он не обращал внимания на её слёзы. Дыхание становилось всё более тяжёлым, движения — резкими и грубыми. Запах мятной жвачки смешивался с запахом пота.

Затем несколько мгновений он оставался неподвижным, тяжело навалившись на неё, потом медленно поднял голову и посмотрел ей в лицо. Смотрел холодно, отстранённо, удовлетворённо.

— Видишь, Зиночка, — сказал он почти нежно. — Всё не так уж и плохо, правда?

Зина не ответила. Она смотрела на звёзды над его плечом. Одна светила особенно ярко — возможно, планета. В детстве мама часто показывала ей созвездия с балкона их квартиры на четвёртом этаже. «Смотри, Зиночка, — говорила она. — Это Венера, вечерняя звезда. Она появляется вечером раньше других звёзд и самая яркая на небе». Девочка тогда верила, что если загадать желание, глядя на вечернюю звезду, оно обязательно сбудется...

Её насильник встал, отстраняясь от неё, и Зина почувствовала новую волну боли, прошедшую через всё тело. Тёплый воздух коснулся обнажённой кожи.

— Замёрзла? — спросил он с фальшивой заботой. — Ничего, сейчас согреешься.

Она попыталась отползти, но он опустился на колени рядом и положил ладони ей на шею. Пальцы сжались, перекрывая доступ воздуха. На этот раз не было игры, не было предупреждения — только холодная решимость.

Лёгкие горели, но к боли от недостатка кислорода примешивался странный покой. Зина вдруг подумала о матери. Что с ней будет? Кто принесёт ей таблетки?

Перед глазами поплыли тёмные пятна, но сквозь них Зина всё равно видела звёзды. И ещё она видела мать — не прикованную к постели, а молодую, здоровую, какой та была на старых фотографиях. Мать улыбалась и протягивала руку.

Она никогда не узнает правды. Будет ждать дочь с работы, потом начнёт волноваться. Когда найдут тело, будет рыдать на похоронах. А рядом будет стоять он — утешать, поддерживать, держать за руку. И мать будет благодарна убийце за заботу.

Эта мысль была последней. Звёзды над головой вдруг стали особенно яркими, а потом начали гаснуть одна за другой. Перед глазами мелькнула вспышка света — может быть, Венера?.. А потом всё погасло.

Убийца держал ладони на её горле ещё несколько секунд после того, как она перестала дышать. Потом медленно убрал их и встал. Поправил одежду, застегнул ремень, одёрнул рубашку. Руками, на которых осталась засохшая кровь с разбитой губы, достал из кармана пачку сигарет и закурил. Выдохнул дым в тёплый ночной воздух и посмотрел на безжизненное тело у своих ног.

Зина лежала, раскинув руки. Кожа быстро бледнела. На шее виднелись тёмные синяки. Порванное бельё болталось на правой щиколотке.

Он затянулся ещё раз, потом бросил окурок и тщательно растоптал его подошвой. Наклонился, чтобы вытереть ладони о джинсы — крови не было видно на тёмной ткани, но он чувствовал её липкость на коже. Затем выпрямился, окинул последним взглядом тело и тихо сказал:

— Прости, Зиночка. Так получилось.

Развернувшись, он пошёл прочь от рыбоконсервного завода, обратно к городу, где в одной из квартир на четвёртом этаже его ждала женщина, прикованная к постели. Женщина, которая считала его золотым парнем и не знала, что ждать дочь больше не стоит.

Глава 2. "Маяк"

Бар «Маяк» просыпался медленно, неохотно выходя из ночного оцепенения. Утренний свет, просачивающийся сквозь пыльные окна, высвечивал пятна на деревянных столах и царапины на барной стойке — следы бесчисленных бутылок, стаканов и жизненных историй, которые посетители рассказывали здесь друг другу десятилетиями. В воздухе висел запах табачного дыма, пропитавший обшарпанные стены и потрёпанные занавески — застоявшийся, не выветривавшийся годами.

Стрелки на настенных часах, которые уже лет пятнадцать показывали время с точностью до десяти минут, приближались к одиннадцати. Семён, хозяин заведения, протирал стойку тряпкой, когда-то белой, а теперь приобретшей цвет старой половицы. Он делал это механически — одно и то же круговое движение, из года в год стиравшее лак с дерева.

В углу у окна тихо работал телевизор — древний «Самсунг» с выцветшим экраном, разбивавший каждую фразу дикторов на неразборчивые обрывки. Никто особо не вслушивался — утренние новости здесь редко интересовали кого-то больше, чем прогноз погоды и возможность удачной рыбалки.

Дверь открылась, впуская рыбаков. Они стряхивали воду с курток и топали мокрыми сапогами по полу, один достал из кармана мятые рубли и пересчитал, другой направился к своему привычному месту у окна, третий кивнул бармену и показал два пальца, четвёртый молча сел за дальний стол, на котором были выцарапаны чьи-то инициалы.

Старик Михалыч, бывший капитан рыболовецкого судна, а теперь просто пенсионер с самым большим в городе уловом баек о советских временах, привычно расположился у стойки. Он выбивал корявыми пальцами едва слышный ритм по стакану с водкой, который Семён поставил перед ним, даже не спрашивая заказ.

— Как море сегодня? — спросил бармен, хотя прекрасно видел ответ по влажным пятнам на куртке Михалыча.

— Неспокойное. Волна идёт с запада, к вечеру шторм будет, — старик опрокинул стакан одним движением, жадно. — Ставь ещё одну, от такой погоды в костях ломит.

В другом конце зала сидели четверо грузчиков с консервного завода — единственного предприятия в Сегадайске, которое продолжало работать после девяностых. Они говорили громко, хрипло после утренней смены, курили и пили пиво из больших кружек.

У входа, за столиком, который вечно шатался из-за неровного пола, сидели две продавщицы из универмага. Они обычно заходили перед рабочей сменой выпить по чашке кофе, который в «Маяке» был ужасен, но стоил дешевле, чем в новой кофейне на центральной площади. Кофе здесь готовили в турке, засыпая туда порошок непонятного происхождения, но женщины не жаловались — для них важнее была возможность обсудить последние сплетни.

Дверь снова открылась, впуская серый свет и Татьяну Петровну — местную пенсионерку, которую за глаза называли «Всевидящее око». Она знала всё обо всех, а чего не знала, то додумывала с таким убеждением, что потом сама верила в собственные выдумки. Ходили слухи, что она ведёт дневники с наблюдениями о соседях, с точными датами и временем происшествий — от супружеской измены до неоплаченного кредита.

Татьяна Петровна вошла, держа под мышкой неизменный блокнот в потрёпанной обложке, а на поводке — старого мопса по кличке Кузя, жизнь которого состояла из сна, еды и неторопливых прогулок по периметру двора. Собака, явно привыкшая к маршруту, включавшему ежедневный визит в «Маяк», сразу направилась к дальнему столику, устроилась под табуретом и мгновенно заснула.

Хозяйка, напротив, была полна энергии. Она быстро оглядела зал, отметила всех присутствующих и приготовилась выдать первую порцию свежих новостей.

— Семён Аркадьевич, — обратилась она к бармену с той важностью, с которой могла бы обращаться к президенту страны, — что-то происходит в нашем городе. Я сегодня слышала, как Марь Иванна говорила с участковым. Про набережную и скорую помощь.

Семён пожал плечами, привычный к тому, что каждый день в интерпретации Татьяны Петровны начинался с драмы.

— Мало ли что. Может, какой турист перебрал и в море полез.

— Ставлю сто рублей, что это Верка из третьего дома опять своего благоверного выгнала, а тот на набережной ночевал, — хохотнул один из грузчиков.

— Не Верка, а Вера Сергеевна, — поправила пенсионерка с укоризной. — И не в этом дело. Там что-то серьёзное. Я видела машину полиции и труповозку.

Последнее слово она произнесла со значением, и в баре стало заметно тише. «Труповозка» в маленьком городке — слово почти табуированное, особенно после печально известной серии самоубийств среди рыбаков три года назад, когда уловы упали до критического минимума.

— Да ну, брехня всё это, — махнул рукой Михалыч, но как-то неуверенно, пытаясь отогнать саму возможность новой беды.

В этот момент появился ещё один посетитель — долговязый парень в водительской фуражке набекрень. Его все знали как водителя единственного рейсового автобуса, курсирующего между Сегадайском и районным центром.