Алексей Небоходов – Изъятые (страница 4)

— Я я перепишу.

— Всё свободное время будешь проводить здесь, — продолжала она, уже отложив папку и взявшись за другие бумаги. — Совещания по средам и пятницам. Сбор членских взносов каждое первое число месяца. Учёт посещаемости комсомольских собраний. Стенгазета ежемесячно. Работа с трудными подростками. Отчётность, учёт, планирование. Справишься?

Она задала этот вопрос так, будто заранее знала ответ.

— Да, Мария Станиславовна, — ответил Максим, и сам удивился, услышав свой голос. — Я справлюсь.

— Посмотрим, — она снова подняла глаза, и на этот раз в них мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Иди. Завтра в это же время. И записи чтобы были напечатаны.

Он кивнул, забрал папку и двинулся к выходу — ноги не слушались. Уже у порога услышал:

— И галстук смени. Этот выглядит так, будто ты украл его у своего деда.

Максим не обернулся. Закрыл за собой дверь, вышел из приёмной под любопытным взглядом секретарши и привалился к стене в пустом коридоре, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Он стоял, прижав папку к себе, пока не выровнялось дыхание.

И здесь, в гулком пространстве райкома, понял — с той ясностью, которая не оставляет места для сомнений: он одержим этой женщиной. Это было не просто влечением, хотя и оно присутствовало — жгучее, болезненное. Это было чем-то другим. Годы отвержения, насмешек и одиночества, вся его жизнь, в которой никто и никогда не смотрел на него всерьёз, — всё это вдруг сосредоточилось в одной точке: в отчаянной тоске по женщине, более недоступной, чем кто-либо из тех, кого он знал.

Максим спускался по лестнице, не замечая окружающих. В голове билось одно: завтра он снова её увидит. Завтра будет шанс — на что? Он и сам не знал. Доказать, что чего-то стоит? Увидеть в её глазах что-то, кроме ледяного презрения?

Домой он вернулся поздно. Провёл весь вечер в районной библиотеке, забившись в дальний угол читального зала: перепечатывал отчёты на старой пишущей машинке, которую библиотекарша — давняя знакомая матери — разрешила ему использовать. Пальцы, непривычные к клавишам, то и дело попадали не на те буквы, и приходилось начинать страницу заново.

Дверь в квартиру не поддавалась — замок заедал. Он с трудом дважды повернул ключ, прежде чем тот наконец щёлкнул. Из кухни сразу донеслись знакомые звуки: звон разбитой тарелки, грубый голос отчима, приглушённые всхлипывания матери. Максим проскользнул в прихожую, осторожно прикрыв за собой дверь. Уже почти миновал кухню, когда оттуда раздалось:

— Забирай своего выродка и проваливай! Сколько можно? Третий десяток пошёл, а он всё в куклы играет!

— Ему восемнадцать, — возразила мать вполголоса. — И он не играет в куклы. Он учится.

— Учится! — отчим громко фыркнул. — Пальцем не пошевелит по дому, только жрёт да спит! А теперь ещё этот его комсомол! Скоро заставят меня его содержать до старости!

Максим не стал слушать дальше. Прошёл мимо кухни в свою комнату, больше похожую на кладовку, отгороженную от остального пространства тонкой, почти картонной дверью. Здесь едва умещались узкая кровать, шаткий шкаф и маленький столик со стопкой книг. Обои, когда-то голубые с белыми цветами, выцвели и местами отошли от стены. Лампочка под потолком была обёрнута газетой, чтобы не слепила, и давала тусклый желтоватый свет.

Он сел на кровать, не раздеваясь, положил рядом папку с отчётами. Плач матери доносился глухо, через перегородку. Следовало пойти на кухню, вмешаться, защитить её. Но от этого стало бы только хуже — выпив, отчим становился жестоким, и однажды, когда Максим попытался заступиться, получил удар в солнечное сплетение.

Он лёг на кровать, не снимая ботинок, и уставился в потолок. Перед глазами стояло лицо Марии — холодное, властное, безупречное. В его воображении она смотрела иначе. Не с презрением, не с раздражением, а с чем-то другим. С уважением? С одобрением? С тем выражением, которое бывает, когда человек оправдывает ожидания?

Он представил: идеально оформленные отчёты на её столе. Её брови, приподнятые от удивления. Голос: «Хорошая работа, Сретенский. Я в тебе не ошиблась». А в ответ — твёрдый тон, спокойный и ровный голос, прямая спина. Как у человека, знающего себе цену.

За перегородкой что-то с грохотом упало, потом раздались тяжёлые шаги отчима, хлопнула входная дверь. Наступила тишина. Только приглушённые всхлипы матери за стеной.

Максим перевернулся на бок, подтянул колени к груди и смежил веки. Сон не приходил. Лицо Марии возвращалось снова и снова. Он уже не думал о похвале за отчёты — теперь в его фантазиях она улыбалась ему, едва заметно, и эта улыбка меняла её черты до неузнаваемости. Будто наяву он видел, как она наклоняется к нему через стол, как её рука случайно касается его руки, как она говорит что-то, предназначенное только для него.

Так он и заснул — не выпуская из рук папку с перепечатанными записями, и ему снилось, что завтра всё будет по-другому.

Глава 2. Восхождение

Красивая женщина в утренней постели — зрелище, перед которым отступает всё остальное. В предутренней полутьме, когда уходящая ночь уступает место первому свету, женское тело — без макияжа, без постороннего взгляда — выглядит почти совершенным. Ресницы едва подрагивают на щеках, дыхание ровное, грудь вздымается в устойчивом ритме. За окнами ещё не проснулся город, слабо светятся огни на горизонте, и только запах духов на подушке напоминает, что в этой квартире, подчинённой холодному порядку, кто-то действительно живёт. Ни отвисших щёк, ни поблекших губ — здесь всё было иным, чем в семьях, где женщина растворяется в детях, быте и тревоге о завтрашнем дне.

Мужчины, побывавшие в этой спальне, уносили с собой лишь воспоминание о свежести белья и неестественной тишине, но никогда — ощущение близости.

Будильник зазвенел, как и каждое утро в жизни Марии Шлацкой. Веки разомкнулись мгновенно, без сонной растерянности — даже во сне она оставалась начеку. Неяркое октябрьское солнце пробивалось сквозь тонкие шторы, обрисовывая контуры спальни — просторной, с дорогой мебелью и полным отсутствием личных вещей.

Мария села на край кровати, провела ладонью по шёлковому покрывалу — тёмно-синему, югославскому. Три года назад выбрала его в специальном магазине для номенклатуры на Кузнецком мосту. Продавщица улыбалась, рассказывая о югославском шёлке, а покупательница считала про себя месяцы, которые потребуются для оплаты. Но ни разу не усомнилась в покупке — это был не предмет быта, а подтверждение достигнутого.

Ноги ощутили прохладу паркета. Встала, потянулась, подошла к окну. С двенадцатого этажа дома на Ленинском проспекте город тонул в дымке — далёкий и неважный. Внизу суетились люди, маленькие и незначительные, спешащие на работу, в магазины, детские сады.

Сорок минут на сборы — ни минутой больше, ни минутой меньше. В ванной, выложенной бледно-голубым кафелем, сначала горячий душ, затем холодный. Привычка, ставшая за годы частью дисциплины. Намылила губку мылом из Праги, методично прошлась по всему телу. Тридцать лет — опасный возраст для женщины в подобном положении: молодость — уже не оправдание для ошибок, поддерживать красоту всё труднее, а конкурентки, вчерашние выпускницы институтов, становятся всё моложе и наглее.

В большом зеркале отражалась фигура — стройная, с высокой грудью и тонкой талией. Обернувшись махровым полотенцем, вернулась в спальню. На стуле висел костюм — сдержанный, тёмно-серый, с юбкой чуть ниже колен. Белая блузка застёгнута до последней пуговицы. Стандарт советской деловой женщины — но на ней всё выглядело дороже, значительнее, властнее.

В маленькой кухне, отделанной светлым пластиком, закипал чайник. Двухкомнатная квартира — непозволительная роскошь для обычного одинокого человека, но для секретаря райкома комсомола с перспективой перехода в партийные структуры — необходимый минимум. Заварила чай, намазала тонкий слой масла на чёрный хлеб, добавила сыр и ела медленно, читая вчерашнюю «Правду», разложив её перед собой на столе.

Сосредоточиться не получалось. В памяти всплыл вчерашний день — сутулая фигура нового комсомольского секретаря из библиотечного техникума по фамилии Сретенский. Быстрый испуганный взгляд, скользнувший по ней и тут же уткнувшийся в пол, дрожащие пальцы, протягивающие неряшливо составленные отчёты. Мария поморщилась: всегда одно и то же — присылают неудачника, который еле связывает два слова, и приходится делать двойную работу, проверяя каждую запятую.

Она принялась за макияж, присев за туалетный столик перед трюмо в золотистой раме. Столик когда-то принадлежал актрисе Малого театра, о чём с придыханием сообщил антиквар, у которого его удалось купить на сэкономленные от загранкомандировок деньги. Пудра, тени, тушь — всё импортное, добытое через знакомых или в спецраспределителях. Наносила выверенными движениями: немного румян на скулы, тонкая стрелка подводки, придающая глубину глазам. Не слишком ярко — партийная эстетика требовала сдержанности, но и не бледно: это выглядело бы признаком слабости.

Расчёсывала волосы медленно, размеренно — сто раз, как советовала статья в журнале «Работница», который читала в детстве, сидя на продавленном диване в родительской гостиной.