Алексей Небоходов – Изъятые (страница 3)

— Товарищи, слово имеет Катя Лукина, у неё есть предложение по кандидатуре.

Из-за кулис вышла Катя — первокурсница с идеально выглаженным воротничком и комсомольским значком на груди. В руках у неё подрагивал листок бумаги. Она поднялась на сцену и, оглядев зал, заговорила:

— Товарищи, есть мнение избрать секретарём Сретенского Максима.

По залу прошёл шёпот. Анна Николаевна кивнула. Максим, сидевший в дальнем ряду, вздрогнул — сердце в груди заколотилось часто и больно. Он с недоумением смотрел на Катю, которая уже спускалась со сцены, не глядя по сторонам.

— Отличная кандидатура! — хмыкнул кто-то рядом, и по рядам прокатился сдержанный гогот.

— Сретенский! — подхватила ещё одна девушка, делая вид, будто впервые слышит это имя.

Анна Николаевна поднялась, ища взглядом молодого человека:

— Товарищ Сретенский, вы согласны?

Все обернулись к Максиму. Он открыл рот, но слов не было. Внутри всё сжалось, тело онемело, губы не слушались.

— Молчание — знак согласия, — сухо констатировала директриса. — Кто за избрание товарища Сретенского секретарём комсомольской организации техникума, прошу поднять руки.

Руки взлетели по всему залу. В улыбках читалась насмешка: одни делали вид, что восторгаются, другие — что просто участвуют в бессмысленном спектакле.

— Единогласно, — провозгласила Анна Николаевна. — Поздравляю, товарищ Сретенский. После собрания получите у товарища Антоновой документы.

Оставшуюся часть заседания Максим почти не слышал. Сидел, сжав колени, чужие голоса доносились глухо, как из-за стены. Объявили что-то ещё, зачитали какую-то бумагу... Он поднял глаза, когда уже все расходились.

У выхода его ждали девушки, которые раньше не замечали его в проходе. Подошли со смехом, похлопали по плечу.

— Поздравляем, товарищ секретарь! — Лариса подняла воображаемый бокал.

— Да, теперь ты большой человек, — добавила Ирина, и всё это было настолько натянуто, что Максиму стало тошно.

— Будешь теперь каждый день в райком мотаться? — спросила Наташа. — Говорят, там строго.

— И отчёты писать, — подхватила Лариса, усмехаясь.

Их было слишком много — лица, интонации, фальшивое оживление. Максим попытался улыбнуться, но улыбки не получилось.

— Т-товарищ Антонова ждёт, — наконец выдавил он и, протиснувшись мимо девушек, поспешно пошёл к выходу из зала. За спиной веселились.

В галерее было тише и прохладнее. Максим прислонился к стене и закрыл глаза. Внутри боролись два чувства. Первое — неожиданная, почти болезненная радость. Его выбрали. Его! Впервые в жизни куда-то выбрали. Пусть даже на должность, которую никто не хотел, но всё же это было чем-то. Чем-то настоящим.

Однако второе чувство подавляло первое — ясное, ледяное понимание, что его выбрали не из уважения и не потому, что разглядели в нём способности. Его выбрали, потому что он был удобен: безропотный, покладистый, неспособный отказать. На него можно было свалить всю работу и ответственность, от которой остальные отказались.

— Эй, секретарь! — окликнула его Светлана Антонова. — Идём, я покажу тебе наше комсомольское хозяйство.

Максим обернулся. Светлана стояла у небольшой двери с табличкой «Комсомольское бюро». Она казалась единственным человеком, который не насмехался над ним открыто, хотя в её взоре читалось, скорее, облегчение человека, избавившегося от надоевших обязанностей, чем подлинная доброжелательность.

Он глубоко вдохнул и направился к ней. Выбора у него не было. Как и прежде.

Здание райкома комсомола стояло на площади — четырёхэтажное, с высокой лестницей, ведущей ко входу и выцветшими знамёнами, вяло колыхавшимися на осеннем ветру. Максим остановился у подножия ступеней, посмотрел наверх и почувствовал, как учащается сердцебиение. Вчерашнее назначение секретарём, насмешливые поздравления и папка документов, полученная от Светланы Антоновой, казались нереальным сном.

По обе стороны от входа располагались массивные колонны, а между ними — гипсовый Ленин с вытянутой рукой. Максим поправил свой единственный приличный пиджак, вспомнив, как накануне до позднего вечера гладил рубашку и выбирал между коричневым и тёмно-зелёным галстуком — остановился на последнем. Задержал дыхание, выдохнул и поднялся по ступеням. С каждой подниматься было всё труднее, увереннее не становилось.

У тяжёлых дубовых дверей на мгновение замер, потом решительно потянул за бронзовую ручку. В вестибюле пахло мастикой, табачным дымом, бумажной пылью и дешёвым одеколоном. Каждый шаг гулко отдавался в мраморном пространстве, а со стен смотрели портреты членов Политбюро.

Стойка вахтёрши — сухонькой старушки с причёской из шестидесятых — находилась слева.

— Здравствуйте Мне к товарищу Шлацкой, я из библиотечного техникума, по отчётам, — запнувшись, выговорил он.

— Третий этаж, кабинет 316. Лестница туда, — показала старушка пальцем, не отрываясь от своих листков.

Максим пробормотал «спасибо» и направился к лестнице, стараясь не оглядываться на людей с папками и портфелями, которые проходили мимо туда и сюда — твёрдо, уверенно, словно имели на это право.

На третьем этаже коридор, выкрашенный в бледно-зелёный цвет, вёл к двери с табличкой «316». В приёмной с такими же зелёными стенами и стеклянным шкафом сидели трое: секретарша за столом с печатной машинкой, юноша в кителе речного училища и девушка с толстой подшивкой газет. Максим втиснулся на крайний стул для посетителей. Секретарша с кокетливо заколотой чёлкой лениво листала какой-то журнал, только время от времени коротко бросала: «Следующий!»

Юноша вскочил и зашёл к товарищу Шлацкой, затем и девушка вошла, и в комнате снова воцарилось молчание. Ладони у Максима были мокрые — он промокал их платком, сглатывал сухость во рту и перебирал записи, которые аккуратно переписывал накануне допоздна. Машинально считал потолочные плитки и прислушивался к тиканью настенных часов, пока дверь не приоткрылась — его очередь.

— Сретенский? — прозвучало из кабинета, с лёгким раздражением. — Вы там уснули, что ли?

Он вскочил так резко, что едва не выронил бумаги, двинулся к двери, переступил порог и остановился.

Кабинет оказался просторнее, чем ожидалось. Широкое окно выходило на площадь, впуская осенний свет. В углу стоял фикус в массивной керамической кадке. На стенах — портреты Ленина и Брежнева, между ними — карта района с разноцветными флажками. На длинной тумбе у перегородки — графин с водой и два стакана.

Но всё это он заметил краем глаза. Взгляд сразу нашёл женщину за письменным столом.

Секретарь райкома комсомола Мария Шлацкая сидела с прямой спиной, и в одной этой осанке было и строгое воспитание, и врождённое самообладание. Ей было около тридцати, но выглядела моложе — может быть, из-за ухоженной кожи и отсутствия тех морщин усталости, которые Максим привык видеть на лицах окружающих женщин. Тёмные волосы, подстриженные под аккуратное каре, не требовали ни шпилек, ни заколок. Тёмно-синее платье строгого кроя подчёркивало фигуру с безупречной точностью — ни одной лишней складки, ни одного случайного сантиметра ткани.

Но главным были черты лица — холодные, с чуть заострённым подбородком, высокими скулами и чётко очерченными губами, которые, казалось, никогда не знали широкой улыбки. Она не была красива в общепринятом смысле — слишком жёсткие линии, слишком ледяные глаза, — но рядом с ней невозможно было оставаться спокойным. В ней чувствовалась власть и полная уверенность в себе, и это действовало сильнее красоты.

— Вы так и будете стоять в дверях? — спросила Мария, и в интонации прозвучало раздражение, будто он уже успел её разочаровать.

— П-простите, — Максим сделал несколько шагов вперёд и остановился напротив стола.

— Сретенский, так? Из библиотечного? — она не смотрела на него, занятая документами.

— Да. То есть, да, Мария Станиславовна. Я принёс отчёты, которые вы просили.

Протянул папку, стараясь, чтобы рука не дрожала. Мария взяла её, не поднимая глаз, и начала перелистывать страницы. Длинные пальцы с коротко подстриженными ногтями без лака двигались стремительно и точно.

Максим стоял, не зная, куда деть руки. Сунуть в карманы — неуважительно, сложить на груди — развязно, оставить опущенными по швам — глупо. В конце концов он сцепил их за спиной, чувствуя, как рубашка прилипает между лопатками.

Шлацкая продолжала просматривать страницы, время от времени хмурясь или приподнимая бровь. Наконец подняла глаза — серые, оценивающие — и Максим невольно отступил на полшага.

— Что это? — Мария слегка приподняла папку.

— Отчёты о проведённых мероприятиях за прошлый квартал и план на следующий, — ответил он, удивившись твёрдости собственного голоса.

— Я вижу, что это отчёты, — в тоне появилось презрение. — Я спрашиваю, что это за почерк? Вы в каком веке живёте? В техникуме печатной машинки нет?

— Есть, но она она сломана, — соврал Максим. На самом деле машинку просто никто не хотел ему доверять.

Мария захлопнула папку.

— Перепиши и принеси завтра. И приведи себя в порядок, — она оглядела его с головы до ног. — Ты представляешь целый техникум. Выглядеть должен соответственно.

Это «ты», произнесённое с холодным превосходством, задело его сильнее любого прямого оскорбления. Лицо Максима залила краска — от шеи до висков. Глаза защипало. Он опустил голову.