Алексей Небоходов – Изъятые (страница 1)
Алексей Небоходов
Изъятые
Глава 1. Незаметный человек
Нет ничего бессмысленнее ссор между теми, кто, казалось бы, должен любить друг друга. В домах, где не смолкают скандалы, вырастают дети, которые клянутся не повторять судьбу родителей — и с маниакальным упорством её воспроизводят. Общая, стыдливо замалчиваемая ненависть оказывается прочнее любой близости.
Максим понимал это задолго до того, как научился читать. Слышал по дрожи пола и хлопкам двери, когда ссора вот-вот перейдёт в тяжёлое молчание. В такие моменты их злость целиком доставалась ему — стоило взрослым перейти черту, и начинались крики, от которых перехватывало дыхание.
Он давно не верил, что родители способны разговаривать без угроз и издёвок. Мать, Елена, обсуждала всё в таком тоне — от цвета лака на ногтях до насмешек над зарплатой мужа. Отчим отмалчивался, прячась от скандалов на кухне за газетой. Максим не вмешивался — только тревожно прислушивался: угадывал настроение родителей по скрипу дверей, по звуку шагов, по запаху духов или перегара. Безошибочно знал, когда мать швырнёт банку кофе, и когда наступит молчание хуже любого крика.
По утрам казалось, что всё устаканилось: забывались вчерашние проклятия, за крепким чаем и растворимым кофе возвращалось обычное равнодушие друг к другу. Если он просыпался без синяков и чувства унижения — значит, ночь прошла. С детства он был уверен: так живут все, в сотнях таких же квартир Москвы каждый вечер звучат те же интонации и те же упрёки. Лёжа на узкой койке и глядя на серый рассвет, Максим ждал тишины — только после наступления шаткого «перемирия» можно выскользнуть из дому незамеченным.
— Опять за своё? Сколько можно?! — голос матери звучал устало и раздражённо, как всегда.
— А ты что хотела? Чтобы я молчал, когда деньги утекают неизвестно куда? — отчим неизменно говорил о деньгах. Деньги занимали его целиком — чужие долги, свои недополученные, вечная убеждённость, что ему причитается больше.
Максим встал с постели, стараясь не потревожить скрипучие пружины. Натянул потёртые джинсы и застиранный свитер — всё висело свободно на худом теле. Ему так и было нужно — не привлекать к себе внимания.
Квартира в Гольянове — типовая двушка в шестнадцатиэтажке — с каждым годом казалась всё меньше. Семь лет назад, после второго замужества матери, здесь пахло свежей краской, потолки были выше, кухня — просторнее. Теперь в квартире стало неуютно, и дело было не в мебели.
Он приоткрыл дверь своей комнаты-кладовки, где едва помещались кровать и стол. Половину пространства занимали коробки отчима с запчастями и журналами «За рулём».
В коридоре стоял дух вчерашнего борща и сигарет. Максим прошёл к ванной, ступая вдоль стены, где половицы меньше скрипели. Выучил квартиру наизусть — где скрипит, где заедает дверь, где гулко отдаётся шаг.
Ледяная вода ударила по ладоням. Умылся, стараясь проснуться окончательно — снилось опять одно и то же: техникум, все смотрят, а он не может вымолвить ни слова. В зеркале — бледное лицо с тёмными кругами под глазами и непослушными вихрами. Восемнадцать лет, а на вид — не больше пятнадцати.
Почистил зубы, вытерся полотенцем, пахнущим «Лотосом», и вышел. На кухне скандал утих, но в воздухе витало глухое недовольство. Звякали ложки о чашки, шуршали газетные страницы, бормотало радио.
— И что с ним делать? — донеслось до Максима, когда он застыл в проходе, прислушиваясь. — Сколько ни говори — всё без толку.
— А что ты хочешь? На нормальный институт не потянул, вот и пошёл в этот как его, — отчим демонстративно забывал название его техникума, хотя наверняка помнил прекрасно.
— Библиотечный, — устало подсказала мать. — Не самое плохое место. Работа чистая, не то что у тебя на заводе.
— Работа для баб, — отрезал отчим, и Максим почувствовал, как щёки загорелись знакомым стыдом.
Мог бы стоять так и дальше, слушая, как его жизнь обсуждают, будто речь о неодушевлённом предмете, но время поджимало. Максим набрал полную грудь воздуха и открыл дверь в кухню, стараясь занять как можно меньше места.
— Доброе утро, — сказал он негромко, почти шёпотом.
Мать вздрогнула и повернулась к нему. На её усталом лице мелькнула короткая улыбка, напомнившая, что когда-то между ними было иначе — до переезда в эту квартиру, до второго замужества, до того, как она начала работать на двух работах и возвращаться домой с усталым, отсутствующим выражением лица.
— Доброе, Максим. Будешь завтракать? Я кашу сварила.
Отчим хмыкнул, не отрываясь от «Вечерней Москвы», развёрнутой во всю ширину стола, — каждое утро он прятался за заголовками о достижениях пятилетки и урожаях зерновых.
— Нет, спасибо, я уже опаздываю, — соврал Максим, хотя до занятий было ещё далеко. Торопливо отрезал кусок чёрного хлеба, посыпал солью и сунул в карман куртки, завернув в салфетку.
Мать вздохнула, но не стала настаивать. Между ними давно сложился молчаливый уговор: она не замечала, как сын избегает совместных завтраков, а он не слышал её плача по ночам.
— Шапку надень, — сказала она, когда Максим уже натягивал в коридоре старую ветровку, доставшуюся от двоюродного брата. — Холодно сегодня.
Он кивнул, не поворачиваясь, нашарил на полке серую шапку с растянутой резинкой и вышел, аккуратно притворив за собой входную дверь. Только на лестничной площадке Максим позволил себе выдохнуть.
Лифт, как обычно, не работал. Листок с надписью «НЕ РАБОТАЕТ» был прикреплён скотчем к створкам, но даже если бы и работал, Максим спускался бы пешком. В лифте можно встретить соседей, а это значит — необходимо здороваться, отвечать на вопросы, смотреть в глаза.
Спускался, перепрыгивая через ступеньку, огибая лужи у мусоропровода и задерживая дыхание на зловонных пролётах. Где-то гремела музыка, где-то плакал ребёнок, на третьем этаже вечно сонная соседка кормила стаю бродячих кошек, которые бросились врассыпную, едва заслышав шаги.
Промозглый октябрьский воздух ударил в лицо, когда Максим вышел из подъезда. Небо над Гольяновым было низким и серым. Деревья во дворе уже сбросили большую часть листвы, ветер гонял её по асфальту. Он натянул шапку пониже, накинул капюшон и двинулся к остановке.
Их район считался новым и перспективным — так, по крайней мере, говорила мать, когда они получили ордер на эту квартиру после семи лет ожидания в очереди. До этого ютились у бабушки на Преображенке, где отчим с матерью занимали отдельную комнату, а Максим обитал в бывшей кладовке — комнатушке без окон, с проёмами, заделанными фанерой и старыми газетами.
На деле «перспективный» район оказался бесконечными рядами однотипных шестнадцатиэтажек, между которыми не успели вырасти деревья, с грязными детскими площадками, поломанными качелями и отсутствием нормального магазина поблизости. До ближайшей станции метро приходилось долго трястись в переполненном автобусе, но Максим предпочитал выходить за пять остановок до конечной и идти пешком.
На остановке толпились люди — хмурые, в осенних пальто и куртках, переминавшиеся с ноги на ногу под порывами ветра. Женщина в красном платке прижимала к груди сумочку. Рядом мужчина в кепке сплюнул под ноги, бормоча что-то о расписании. Старушка с тяжёлыми авоськами теснилась между двумя мужчинами. Никакой очереди или порядка — только общее нетерпение в ожидании автобуса. Максим встал с краю, сгорбившись и прижав локти к бокам.
Когда автобус подошёл, толпа качнулась и бросилась к дверям. Максим не стал пробиваться, зная, что всё равно не успеет войти в первый рейс. Дождался следующего, забрался внутрь и занял место у окна. Стекло было мутным от конденсата, но если протереть его рукавом, можно было смотреть на медленно проплывающий город.
В Москве октября 1982-го всё двигалось медленно и выглядело неотличимо. Люди в одинаковых пальто шли по одинаковым тротуарам мимо одинаковых витрин — однообразие, которое разбавляли только красные полотнища советских плакатов. Трамваи звенели на поворотах, дребезжа старыми бортами, автобусы выпускали клубы чёрного дыма, а редкие «Жигули» и «Москвичи» пробирались сквозь утренние улицы.
Максим прикрыл глаза. В кармане лежал хлеб, но есть не хотелось. В животе было тяжело — так бывало каждое утро перед техникумом. В библиотечном техникуме на Щёлковском шоссе учились почти одни девушки, да и персонал — от директора до уборщицы — все женского пола, разного возраста, разных характеров, но с одинаковым отношением к немногочисленным мужчинам, оказавшимся здесь. Материнская снисходительность, профессиональное превосходство и лёгкая ирония — всё это Максим чувствовал на себе ежедневно.
За окном менялся пейзаж: окраина уступала место районам, более близким к центру. Дома становились ниже, но солиднее, вдоль улиц появлялись старые деревья, среди типовых панельных построек попадались дореволюционные здания.
Максим вышел из автобуса за пять остановок до конечной, как и планировал. До техникума оставался ещё большой отрезок дороги, который он проходил пешком и который ценил больше всего — можно было идти одному, думать и ни с кем не разговаривать. Шёл скорым шагом, глядя под ноги, обходя лужи и не поднимая глаз на прохожих, будто если не смотреть на людей, они тоже тебя не заметят.
Тротуар был усыпан мокрыми жёлтыми листьями, которые прилипали к подошвам. Ветер усиливался, продувал куртку, и Максим всё глубже засовывал руки в карманы и втягивал голову в плечи. Миновал гастроном с очередью, вытянувшейся на улицу, — видимо, «выбросили» что-то дефицитное. Прошёл мимо книжного с томами классиков марксизма-ленинизма и детскими книжками в ярких обложках за стеклом. Свернул на Щёлковское шоссе, где шум машин стал громче, а воздух — тяжелее от выхлопных газов.