Алексей Моисеенко – Стеклянный зверь (страница 2)

Глава 2.

Вода на плите в металлической кружке уже закипела. Шипела, плевалась, выплескивала на конфорку капли мутной жидкости, которые тут же сворачивались коричневыми пятнами, пахшими тоской и одиночеством. Наливаю в чайничек с ржавыми гвоздями. Они не очищались от кипятка от ржавчины, а таили в нем. Лежали на дне, как дохлые насекомые в могиле из эмали. Мне ни как не получается растопить эти два кубика сахара, которые я закинул в него по большей части для запаха и успокоения своих демонов в эту безудержанно молчаливо улыбающуюся мне красную луну ночь. Сахарные черепа плавали в рыжей жиже, упирались в стенки, не желая растворяться. Не сдавайся, брат. Скоро и ты станешь частью этого бульона. Чаем это назвать язык не поворачивается. Это отвар. Вытяжка из ржавых гвоздей и несбывшихся надежд.

Окно в камбузе было грязным, заляпанным высохшими брызгами не то дождя, не то чего то иного. Сквозь эту пелену городской ночной свет расплывался в гниющее сияние. Оранжевые фонари были язвами на теле асфальта. А над этим всем висела она. Красная луна. Не естественный спутник, а наглый, кровоточащий глаз, вставленный в небесную пустоту. Она улыбалась. Я это чувствовал кожей. Ее улыбка была как шрам на лице мира.

Сейчас я упаду на сено и буду лежать пока земля меня не подымет. Сено лежало в углу, под столом, было серым, слежавшимся, пахло пылью и временем. Не сеном, а трухой, в которую превратилось все, что когда то росло. Я повалился на него, не раздеваясь. Колючки впивались в щеку через ткань рваной куртки. Хорошая боль. Настоящая.

Мимо проходят куда то спешащие люди. Вечно спешащие закончить эту жизнь. Их тени, длинные и уродливые, проскальзывали в щели между ставнями, мелькали, как кадры испорченной пленки. Бегут, спотыкаются, поднимаются, снова бегут. Крысы в лабиринте, стен которого они не видят. А может, видят, но предпочитают не замечать. Легче так.

Проезжают мимо автомобили. Их фары резали ночь, как скальпели, но не могли пробить ее плотную, бархатную плоть. Звук моторов был далеким, приглушенным, будто доносился из под земли. Похоронная музыка для тех, кто еще дышит.

Я кивнул этому старцу моющему ноги в луже. Он стоял под моим окном, на колдобине, где вечно стояла вода, и медленно, с каким то ритуальным скрипом, тер свои стопы черной мочалкой. Вода в луже была черной, маслянистой. Батя здравствуй. Он поднял на меня глаза. Глаз. Второй был затянут бельмом, молочным и неподвижным. Его живой глаз блеснул, узнал. Кивнул в ответ. Его губы шевельнулись, но слов я не разобрал. Потом он снова опустил голову и продолжил свое омовение. Мы все тут что то моем. Кто то ноги, кто то совесть. А кто то кровь с лезвия.

Мои кости стеклянные, их надо беречь, разве не понятно почему я лёг именно на сенно. Оно принимало форму моего тела, не сопротивлялось. Сено дышало затхлостью, и с каждым вдохом в легкие попадала не пыль, а память. Память о полях, которых я не видел, о солнце, которого не помнил. Здесь нет загадки, не разгадки. Просто физика. Стекло бьется о камень. А о сено – нет. Все просто. Как выстрел.

Да. Нет. Никогда. Это был не я. Это кто то проговорил у меня в затылке. Голос был знакомый, мой, но старше. На несколько жизней старше. Он произнес эти слова без всякой связи с мыслями. Просто констатация. Ответ на вопрос, который никто не задавал.

Они говорили про тех двоих. Их ищет весь город. Я поднял голову, прислушался. Сквозь стекло доносились обрывки радиопереговоров из проезжавшего мимо мусоровоза. Металлический голос сквозь треск и помехи. …приметы… последний раз видели… Голос провалился в шипение. Потом снова: …опасны… возможно, вооружены… Я опустил голову. Мне было все равно. Те двое были призраками, а в этом городе призраков было больше, чем людей. Они растворялись в толпе, в стенах, в самом воздухе. Их искали, но найти – значило признать, что город болен. А этого никто не хотел.

Разглядывая и изучая следы от протекторов шин, возвращаться уже поздно. Я смотрел на потолок. На нем был узор из трещин. Он напоминал карту. Карту мест, которых нет. Или есть, но лучше бы их не было. Одна трещина, длинная и извилистая, вела к пятну от протечки. Пятно было похоже на то самое ведро с пеплом. На дне которого копошилось Нечто.

Я повернулся на бок, свернувшись калачиком. В кармане шуршали осколки. Те самые, от кролика. Они были холодными. Ледышками. Я достал один, поднес к полоске света, падавшей из за шторы. Идеально круглый. Слеза. Слеза стеклянного зверя. В его глубине что то шевельнулось. Не отражение. Нечто, пойманное в ловушку хрусталя. Я сунул осколок обратно в карман. Он снова начал нагреваться. Приживаться.

Снаружи завыла сирена. Не скорая. Не пожарная. Та, что воет, когда в городе происходит нечто, о чем не пишут в газетах. Она резала тишину, как раскаленный нож сало. Люди за окном засуетились быстрее. Их тени замелькали, сплетаясь в панический танец.

Я закрыл глаза. Под веками поплыли пятна. Не цвета. Формы. Узнаваемые и чужие. Полупаук, полуосьминог. Морда из пепла. Она смотрела на меня. Ее человеческие глаза были полны немого укора. Ты не кормишь. А кто должен?

Я зарылся лицом в сено. Запах пыли, смерти травы, перебил все остальное. На секунду. Потом снова просочился запах чая. Ржавого, горького. Он висел в воздухе, как приговор.

Вставать было рано. Земля еще не была готова меня принять. А может, это я не был готов к ее прикосновению. Я лежал и слушал. Слушал, как по крыше что то перебирается. Мелкое, юркое. Не птица. Не крыса. Нечто с когтями из стекла. Оно царапало шифер, и этот звук сливался со скрежетом в моей голове.

Они ищут тех двоих. А те двое, может, ищут меня. Зачем? Чтобы отдать долг? Чтобы замкнуть круг? Или просто чтобы в темноте, в кромешной, безысходной темноте, было кому протянуть руку и нащупать такое же холодное, испуганное плечо?

Я сжал кулаки. Стеклянные кости похрустывали. Предупреждение. Береги себя. А то разобьешься. И соберет тебя уже не тот, кто надо.

Красная луна плыла за окном. Ее свет лился сквозь грязное стекло, окрашивая мои руки в цвет запекшейся крови. Я смотрел на них. Чужие руки. Чужие шрамы. На одной, чуть выше запястья, был шрам, похожий на паука. Я его не помнил. Он просто был. Как все в этой жизни. Просто было.

Возвращаться уже поздно. Да и некуда. Остается только одно. Лежать. Ждать. Слушать, как в кармане позвякивают осколки прошедшего дня, и знать, что завтра будет то же самое. Тот же чай. Та же луна. Те же тени за окном. Пока одна из этих теней не остановится, не повернется, и я не увижу в ее чертах свое собственное лицо. Уставшее. Изможденное. С глазами, полными той же желчи.

И тихо, так, чтобы не услышали даже боги, шепнуть: Вот и ты. А я тебя ждал.

Глава 3

Чик чирик. Чик чирик. Нервно чирикал своим криком воробей по телевизору. Не по телевизору, а в нем. За стеклянным глазом, в ядовитом сиянии. Сидел на ветке из оголенного провода и долбил клювом по мозгу. Чик чирик да чик чирик. Вот-вот сейчас лопнет и забрызгает все желчью. Они будут смотреть. Они всегда смотрят.

Они будут смотреть, как старичок в том переходе хорошо играет на скрипке. А я слушаю. Скрипка плачет стеклом. Ее смычок это заточенный луч красной луны. Он водит по струнам нервам, и они поют. Поют о восьми человеках, которых отправили в тайгу на остров. Тайги станет меньше или людей среди этих людей? Вопрос не риторический. Это уравнение, написанное мелом на мокром асфальте. Оно расплывается, пока я думаю.

Я думаю, обводя мелом канал. Не канал. Стык между плитами на полу. Инструктаж. Провожу инструктаж для тех, кто спасал меня от исторически важных событий. Почти ежедневно. Почти. Их лица расплывчатые пятна, как на старой фотографии, залитой химикатами. Они кивают. Они понимают. Пока не сгорит их контора. Или очередное перерождение после бунта. Ну, знаете. ООО станет ОАО. Или ИП. В этом духе. Смена вывески. Смена кожи.

Пусть заклинатель только пикнет. Я не шучу. Заклинатель это тот, кто шепчет из ведра с пеплом. Его голос, скрип ржавых петель. Он обещает. Он уговаривает. Он знает мое старое имя.

Я глотал эту кишку. Да. Чтобы язва излечилась сама. Логика, доступная лишь избранным. Избранным безумием. Она была скользкой, упругой, пахла озоном после грозы и чем-то металлическим. Кровью? Возможно. Я глотал, давился, чувствовал, как она бьется в моем горле, живая змея. Удивился даже доктор. А доктор был тут как тут. Сидел в углу комнаты, на моем же стуле, и чистил апельсин перочинным ножом. Его лицо было как маска из воска, подтаявшая у огня. Он смотрел на меня своими стеклянными глазами и кивал. Кивал и чистил. Апельсин истекал соком, как рана.

Интересный случай, – сказал доктор. Его голос был шепотом сухих листьев.-Аутолитическая терапия. Пожирание собственной болезни. Рискованно.

Я вытер рот. Во рту остался вкус меди и статического электричества. Не рискованнее, чем дышать этим воздухом – прохрипел я.

Доктор отрезал дольку апельсина, протянул мне. Вместо мякоти там были шестеренки, мелкие, покрытые рыжей слизью. Я покачал головой. Он пожал плечами и сунул дольку себе в рот. Раздался хруст. Стеклянный хруст.

Чик чирик. Воробей в телевизоре взъерошился. Его клюв стал длиннее, острее. Он долбил в экран, и от ударов по стеклу расходились паутинки. Он хотел вырваться. Или впустить меня внутрь. В тот мир, где всегда день и по траве бегают механические зайцы.