Алексей Моисеенко – Стеклянный зверь (страница 1)

Алексей Моисеенко

Стеклянный зверь

Вступление.

Он сидел босиком на холодном бетоне. В рваной футболке, выцветшей до состояния призрака. Домашние шорты. Слюни желчи текли по подбородку. Он смотрел на пламя в открытой дверце котла и не мог оторваться.

Боковым зрением видел ведро. Полное пепла и залы. Оттуда высунула морду тварь. Полупаук, полуосьминог. В ее глазах было что то человеческое. От этого тошнило сильнее.

От пламени шла музыка. Он знал, что ее нет. Но слышал. Пение цикад. Журчание ручья. Носом чувствовал запах мокрой хвои. Утренней тайги. Ему хотелось плакать.

Боги, мне надо встать.

Заткнись ублюдок. Его голос прозвучал как скрежет железа по стеклу. Он кричал в ведро.

Морда исчезла. Он пялился в залу. Видел, как в ней шевелятся комки пепла. Рождаются новые мелкие паучки. Серые. С щупальцами. Он моргал, и они рассыпались.

Тяжело мать. Вытри слюни. Вставай. Закрой дверцу. А то сожжешь это дно. Они только обрадуются. Но потом не простят. Даже после ухода.

Он поднял руку. Грязь под ногтями была не грязью. Это была пыль этого места. Серая. Вечная. Она въелась в кожу. Стала частью его.

Пламя дышало. Живым ртом. Оно лизало уголь. Плевалось искрами. Танцевало. И из этого танца лезли звуки. Не цикады. Теперь он слышал. Это был звон. Тонкий. Будто по стеклу водят лезвием. А журчание было шепотом. Множество голосов сплетались в один ручей безумия.

Он потер виски. Боль была знакома. Не похмелье. Да уже вырабатан толлер и похмелье это старый его спутник, где то на фоне. Это было иное. Синдром присутствия. Реальность гнила и прорастала химерами. Цвета плыли. Запах тайги вытеснял вонь мазута. Потом возвращалась знакомая горечь.

Из ведра донесся шорох. Влажный. Он не повернулся. Знакомый ритуал. Тварь копошилась в его пепле. В его отходах.

Я тебя не кормлю. Его голос был сиплым. И кормить не буду. Ищи другого дурака.

Из ведра донесся смех. Безумный. Пузырьки воздуха в густой слизи. Он отпечатался прямо в черепе.

Он уперся руками в пол. Мышцы одеревенели. Суставы скрипели. Холодный бетон жег ступни. Это было простое чувство. Единственное честное.

Он поднялся. Мир поплыл. Тени от котла потянулись к нему щупальцами. Он зажмурился. Раз. Два. Три. Открыл. Почти нормально.

Подошел к ведру. Морды не было. Но пепел шевелился. Дыбился бугорками. Слепые кроты под землей. Он пнул ведро ногой. Глухой удар. Шевеление затихло.

Успокоился.

Ответа не было. Молчание было гуще.

Он повернулся к топке. Жар опалил лицо. Высушил все внутри. В глотке стало сухо и больно. Внутри горело все. Что должно было гореть. И что нет.

Рука сама потянулась к чугунной дверце. Снова пахнуло тайгой. Теперь с дымом. И послышался голос. Женский. Звал его по имени. По старому имени. Стёртому.

Он дернул ручку. Дверца захлопнулась с оглушительным грохотом. Музыка умерла. В тишине остался только гул котла и его хриплое дыхание.

В тусклом свете лампочки кочегарка обнажилась. Угольные барханы. Потные трубы. Запах тления.

Он потер глаза. В углу у стены сидела фигура. В такой же позе. Такая же рваная. Фигура подняла голову.

Он увидел свое лицо. Изможденное. С глазами полными той же желчи.

Боги. Подумало лицо в углу. Мне надо встать.

Он медленно покачал головой. Развернулся и пошел к выходу. К лестнице наверх. В мир, который был не лучше.

За его спиной в ведре снова зашуршало.

Глава 1.

Мне надо было привязать этого кролика что бы он не мог забежать в клетку. Конечно чем ещё себя занять в эти сумерки. Хватит дергаться. Просто схвати за шкирку, не вздумай брать за уши они очень хрупкие и ломаются как шоколадная плитка. Что ты чувствуешь когда достаёшь стекляного зайца что ещё пару минут назад убегал из под твоей же кожи. А кожа то и не факт что твоя. Нет сука я уже не передатчик, но они смогли мне её заменить пока я спал. Но я перехитрил их систему и достал этого довольно ловкого стекляного кролика. Боги шепчут мне на ушко, кролику нужна подружка. Хорошая рифма. А пока вход в клетку заказан, кушай озон и пей снег братец. По доскам в огороде ступаю аккуратно, днем все подтаяло, а к вечеру снова замерзло.

Лед под ногами хрустел не так, как должен был. Не чистым зимним хрустом, а влажным, чавкающим. Будто крошился не лед, а кости. Мелкие, птичьи. Я шел, а за спиной у меня болтался на веревке этот стеклянный кролик. Он позвякивал. Каждый его ушастый прыжок отзывался в висках тонким звоном, тем самым, что раньше лился из котла. Музыка моего личного сумасшествия.

Двор был пуст. Фонари стояли криво, их свет лился на асфальт жидкими грязными лужами. В этих лужах иногда что то шевелилось. Не тени. Не отсветы. Что то плотное, маслянистое. Я старался не наступать. Не знаю почему. Инстикт.

Кролик дернул веревку. Я обернулся. Его стеклянные глаза, две матовые бусины, смотрели куда то в сторону забора. Туда, где из трубы бывшего хлебозавода валил густой, черный как смоль, дым. Он стелился по земле, тяжелый, не желая подниматься к грязному небу. В его клубах что то двигалось. Крупное. Медленное.

Не смотри, шепнул я сам себе. Голос был чужим. Просто иди.

Но кролик упрямился. Он отчаянно брякал своими хрупкими лапами, тянул меня к той тьме. Может, он там видел свою подружку. Ту, о которой шептались боги. А может, это была ловушка. Какая разница. Все здесь ловушка. Каждый квадратный метр этой проклятой земли.

Я дернул веревку. Кролик с размаху грохнулся на лед. Треснул. По его прозрачному боку побежала тонкая паутинка. Из трещины сочился не сок, не кровь. Оттуда полз дым. Тот самый, из трубы. Пахнущий гарью и старой болью.

Вот и все, братец. Твоя подружка тебя достала. Теперь вы вместе. В дыму.

Я потащил его дальше, теперь он скользил по мерзлой земле, оставляя за собой мутный след. Дым из трещины тянулся за нами черной нитью. Она пульсировала. Как пуповина.

Мне нужно было к реке. Там, в камышах, стояла та самая клетка. Ржавая, с вырванными прутьями. Но они говорили, что если привязать к ее дверце что то не от мира сего, она на время замолчит. Перестанет звать. Перестанет показывать тебе твое же лицо в ржавых пятнах.

Дорога шла мимо спящих гаражей. Их ржавые ворота были похожи на закрытые веки. Но я чувствовал, как из щелей за мной следят. Не люди. Не животные. Что то, что научилось принимать форму тени. Они боялись кролика. Боялись его звона. Пока он не треснул.

Теперь они стали смелее. Из под одного воротника темноты выкатилась капля смолы. Она растеклась по асфальту, приняла форму длинных, костлявых лап, и поползла за мной. Бесшумно. Пахло она старым машинным маслом и чем то сладковатым, гнилым.

Я ускорил шаг. Кролик стучал по кочкам, его звон стал приглушенным, захлебнутым собственным дымом. Тень за мной тоже заспешила. Ее лапы шлепали по асфальту с едва слышным мокрым звуком.

Река была близко. Ее запах, запах гниющих водорослей и промозглой воды, перебивал все остальное. Почти.

Я свернул между гаражей, надеясь срезать. Это была ошибка. Тупик. Заваленный битым кирпичом и пустыми бутылками. Развернуться было некуда. А та тень уже заползала в проход, перекрывая выход. Она поднималась по стене, растекаясь, становясь выше. В ее центре сгустилось нечто вроде лица. Без глаз. Без рта. Просто вмятина, всасывающая в себя весь окружающий свет.

Я отступил, прижался спиной к холодному шиферу. Веревка выскользнула из пальцев. Стеклянный кролик лежал на земле, и дым из его трещины теперь клубился сильнее, сливаясь с темнотой.

Боги, прошептал я. Шепот сорвался на хрип.

Из тени протянулась лапа. Длинная, жидкая. Она не спеша поползла к моему ботинку.

И тут кролик взорвался.

Тихо. Без огня. Он просто рассыпался на миллионы осколков. И из этого облака осколков вырвался визг. Пронзительный, как отточенная сталь, вонзающаяся в барабанные перепонки. Он резал не только слух. Он резал саму реальность.

Тень сжалась. Ее псевдолицо исказилось в беззвучном крике. Она заколебалась, попыталась отступить, но визг догнал ее, разорвал на клочья. Клочья тьмы упали на асфальт и затихли, превратившись в обычные, ничем не примечательные лужи.

Визг стих. В тишине остался только я, осколки и черный, жирный след на земле. От кролика не осталось ничего. Только память о его звоне.

Я сделал шаг. Потом другой. Выбрался из тупика. Река была прямо передо мной. Камыши шелестели на ветру. Словно кто то перешептывался.

Клетка стояла там, где и должна была. Ее дверца была открыта. На ржавом полу лежал мой стеклянный кролик. Целый. Неповрежденный. Он смотрел на меня своими пустыми глазами.

Я подошел ближе. Заглянул внутрь. В глубине клетки, в самых тенях, сидела она. Его подружка. Изваянная из того же хрусталя, того же безумия. Она медленно повернула ко мне свою ушастую голову.

И подмигнула.

Я отшатнулся. Сердце заколотилось где то в горле. Я обернулся, глядя на свой след. На тупик. Никого. Тишина.

Когда я снова посмотрел в клетку, ее там не было. Была только ржавчина и паутина.

Но на пороге лежали два осколка стекла. Идеально круглых, как слезы.

Я поднял их. Они были теплыми. Я сунул их в карман. Они жгли мне бедро. Напоминали.

Миссия выполнена. Кролик привязан. Не к клетке. Ко мне. Навсегда.

Я пошел прочь от реки. В кармане позвякивали два осколка. Новая музыка. Новые боги на ушко шепчут. Иди, братец. Иди. Впереди еще много сумерек.