Алексей Моисеенко – Стеклянный зверь (страница 3)

Я поднялся с пола. Ноги были ватными. Голова чугунной болванкой, раскаленной докрасна. В горле застрял комок. Та самая кишка. Она шевелилась.

Подошел к окну. За окном город. Море огней. Но не живых. Мертвых. Это были фосфоресцирующие пятна на разлагающемся теле ночи. Они пульсировали в такт невидимому пульсу. Где-то там была река. Клетка. Стеклянные осколки в кармане жгли плоть. Напоминали.

Я повернулся к комнате. Она была не моя. Просто место, где я остановился. На столе бутылка с мутной жидкостью. Не водка. Нечто, что собирал по каплям с протекающих труб. Настойка на ржавчине и отчаянии. Я отпил. Горело. Не так, как спирт. Горело, как кислота. Смывало вкус кишки. Ненадолго.

В углу, у печки, сидел он. Второй я. Тот, что из кочегарки. Он сидел, обхватив колени, и смотрел на меня. Его глаза были пустыми колодцами.

Боги – прошептал он моими же губами. Мне надо встать.

Заткнись, – сказал я. – Ты уже встал. Мы оба встали. И куда это нас привело?

Он покачал головой. Из его рта посыпалась серая пыль. Пыль этого места.

Они ищут тех двоих, – сказал он. – А те двое – это мы.

Нет – возразил я. – Те двое это они. А мы – это мы. Или наоборот. Какая разница.

Чик чирик. Телевизор взорвался светом. На секунду экран стал белым, ослепительным. В этой белизне я увидел ее. Тайгу. Мокрую хвою. Утренний туман над ручьем. Запах, от которого щемит сердце. Запах дома. Которого нет.

Потом изображение вернулось. Воробей лежал на брюшке, лапки к верху. Из клюва текла струйка желчи. Она растекалась по экрану, заливала все кислотным желтым светом.

Старичок в переходе продолжал играть. Но теперь это была похоронная мелодия.

Я подошел к двери. Пора. Возвращаться уже поздно. Да и некуда. Остается только идти. Вперед. Сквозь эти сумерки, что длятся вечность.

Я вышел на лестничную клетку. Лампочка мигала, отбрасывая пляшущие тени. На стене кто-то нарисовал мелом паука. У него были человеческие глаза. Он смотрел на меня. И подмигнул.

Спускаясь по ступенькам, я услышал за спиной влажный шорох. Оборачиваюсь. Из под двери моей комнаты выползала та самая кишка. Она извивалась, как червь, оставляя за собой слизистый след. Она ползла за мной.

Я ускорил шаг. Она тоже. Ее упругие, мускулистые сокращения отдавались в висках глухими ударами. Я почти бежал. Она почти летела.

Я выскочил на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, как влажная тряпка. Пахло гарью, мазутом и… мокрой хвоей. Снова.

Кишка выползла за мной из подъезда, свернулась клубком на асфальте, а потом начала раздуваться. Набухать. Из нее прорастали щупальца. Полупаук, полуосьминог. Но теперь из моей плоти. Из моего отребья.

Она смотрела на меня своими человеческими глазами. Моими глазами.

Ты не кормишь – прозвучал в голове знакомый голос. – А кто же будет?

Я полез в карман. Нащупал осколки. Они были обжигающе холодными. Я вытащил один, тот, что круглый, как слеза.

На, – прохрипел я. – Покушай, тварь. Съешь мое прошлое.

Я швырнул осколок в кишку. Он впился в ее слизистую плоть. Раздался шипящий звук. Пахнуло озоном. Кишка затрепетала, извилась, начала сжиматься. Ее щупальца почернели, иссохли и отвалились, превратившись в пыль.

Через мгновение на асфальте лежала лишь маленькая, сморщенная, безобидная веревочка. И сверкал осколок стекла.

Я подошел, поднял его. Он снова был теплым.

В кармане позвякивал его брат. Новая музыка. Новые боги на ушко шепчут.

Иди, братец. Иди. Впереди еще много сумерек. И красная луна смотрит на тебя, не моргая. И улыбается. Всегда улыбается.

Глава 4.

Подани. Сборы. Напор небесной маны, сладкой и удушающей, как патока из разоренного улья. Лучше остаться обманутым. Больше истины в бреду обдолбанной шлюхи, шепчущей сквозь сон на забытом языке. Ты лучше не берись тогда, если будешь искать причину, чтобы слиться. Ищешь причину, а находишь кол, осиновый и холодный, уже торчащий из твоей спины. Кровь как чай малиновый, густая, липкая, с нотками ржавчины на языке. Так долго раны зализывал, что язык стерся в лоскут кожи, а шрамы стали ртами, беззубыми и немыми. Печать как клятва, под кожей прописана химическим карандашом. Проступает синевой в полнолуние. Оккультный гений этой помойки. Силуэты тени, пляшущие на ржавых стенах. В плену. Пленник тела, этого мешка с костями и желчью. Видеть контуры звука. Слышать деградацию поколений в скрежете трамвая на повороте.

Я стоял под струей. Вода была ржавой, теплой, как кровь из только что открытой раны. Она стекала по лицу, смывая не грязь, а налипшую за ночь паутину чужих снов. Из соседской розетки, сквозь штукатурку, доносился хриплый голос. Не радио. Кто то говорил оттуда, размеренно, монотонно, перечисляя номера счетов или имена забытых солдат. Я слушал не слова, а звук. Скрип несмазанных шестеренок в стене. Музыка распада.

Вытерся полотенцем, пахшим мной. Застоявшимся ужасом и пылью. В зеркале кто то был. Не я. Существо с моими чертами, но с глазами, в которых плавала серая муть. Оно смотрело на меня с немым вопросом, и в его зрачках отражался кто то третий, стоящий у меня за спиной. Я не обернулся. Бесполезно.

Надо было идти. Передать пачку. Просто пачку, завернутую в газету с датой, которой не существует. В ней был прах. Не человека. Человеческое здесь давно перевелось. Это был прах звука. Записанного когда то смеха. Теперь его продавали, как лекарство от меланхолии. Или как яд. В зависимости от дозы и от того, кто спрашивает.

Вышел на улицу. Город встретил меня своим привычным лицемерием. Солнце, бледное, как труп, пыталось пробиться сквозь пелену смога. Тени были живыми. Они отставали от людей, прилипали к стенам, перешептывались. Моя тень шла впереди меня. Не желала следовать. Она знала дорогу лучше.

Место встречи старый фонтан. Когда то он бил струями, теперь из его ржавой пасти сочилась бурая жидкость, пахнущая окисленными надеждами. Я сел на бортик, ощутил шершавость камня под пальцами. Ждал.

Мимо проходили люди-призраки. Их шаги не издавали звука. Они скользили, как кадры старой пленки, заевшей в проекторе. Их лица были стерты, как монеты, побывавшие в тысячах рук. Ничего личного. Только тихий ужас бытия.

Рядом упала ветка. Сухая, с гнилой сердцевиной. Я поднял ее. В руке она затрещала, зашептала. Голоса. Десятки голосов, спрессованные в древесину. Они рассказывали обрывки историй. О любви, которая сгорела. Об измене, которая не зажила. О ребенке, который так и не родился. Я сжал ветку. Шепот стал громче, перешел в визг. Я бросил ее обратно в лужу. Визг захлебнулся, но из воды на меня смотрело чье то отражение. Не мое.

Из-за угла вышел он. Тот, кому я должен был передать пачку. Длинное пальто, шляпа, надвинутая на глаза. Костюм, сшитый из ночи. Его лицо было обычным, настолько обычным, что его нельзя было запомнить. Идеальная маска.

Он сел рядом. Не глядя на меня. Между нами легла тень.

Принес?

Принес.

Целый?

Целый.

Я протянул ему сверток. Его пальцы, длинные и бледные, как черви, коснулись моей ладони. Холод пронзил меня до костей.

Он развернул газету, заглянул внутрь. Кивнул.

–Чистый продукт. Редкость.

Он достал из кармана конверт. Толстый. Я сунул его во внутренний карман куртки, не глядя. Деньги пахли чужим потом и страхом.

Он поднялся, чтобы уйти. Его движение было неестественно плавным, будто его вешали на невидимые нити.

–Слушай – сказал я. Его спина замерла. – Что с ним будет?

Он медленно обернулся. Его глаза были пустыми, как окна заброшенного дома.

–Его вдохнут. Растворят в крови. Он станет памятью. Чужой, но яркой. На одну ночь. Потом, похмелье. Только не от алкоголя. От счастья. Самое жестокое похмелье.

Он развернулся и пошел. Его тень слилась с другими тенями, поглотилась ими. Он не скрылся за углом. Он растворился в воздухе, стал частью городского марева.

Я сидел еще некоторое время, глядя на бурую жижу в фонтане. В ней что-то плескалось. Маленькое, слепое. Возможно, рыба, мутировавшая в этом отравленном супе. Возможно, нечто иное. Оно вынырнуло на мгновение. У него был человеческий глаз. Он моргнул. Я отвел взгляд.

В кармане жгло осколки. Я достал один. Тот, что был похож на слезу. Он был теплым, почти горячим. В его глубине что-то шевельнулось. Я присмотрелся. Мне показалось, что это отражение. Не мое. Другого лица. Женского. С печальными глазами и шрамом на щеке в форме полумесяца. Из той жизни, что была до. Или той, что будет после.

Я сунул осколок обратно. Встал. Пора было двигаться. Дело было сделано, но пустота внутри не исчезла. Она лишь выросла, заполнила все, до самых краев.

По дороге домой я увидел стаю ворон. Они сидели на карнизе старого дома, молчаливые, как судьи. Их черные глаза провожали меня. Я знал, что они видят. Они видят пепел, из которого я слеплен. Они видят тварь в ведре, что ждет моего возвращения.

Я зашел в магазин у дома. Купил бутылку. Не чего-то особенного. Дешевой отравы, которая сожжет горло, но позволит забыть на пару часов. На кассе сидела женщина. Ее лицо было маской усталости. Она протянула сдачу, ее пальцы дрожали. Я взял монеты. Они были теплыми, будто только что из чьего-то кармана.

Тяжелый день? – спросил я, сам не зная зачем.

Она посмотрела на меня. В ее глазах не было ничего. Ни злобы, ни сочувствия. Пустота.

Все дни одинаковые, – прошептала она. – Как близнецы-сиамцы. Один начинается, когда другой еще не кончился. А ночью они шепчутся. Передают друг другу секреты.