Алексей Макарушин – Шибболет, или Приключения Пятачка в стране Кашрута (страница 6)

Последний протуберанец несанкционированной начальством «крутизны» случился у Аскерова по прибытии его из учебки к месту несения дальнейшей службы – в Н-скую Краснознамённую мотострелковую дивизию, дислоцированную в поселке Тоцкое-4 Оренбургской области. Командир роты старший лейтенант Хлопчий тогда заметил, что после прибытия молодого, но очень наглого сержанта число синяков под глазами и красных опухший ушей в роте значительно превысило эндемичный уровень. Появились сломанные челюсти. При построении роты на обед комвзвода лейтенант Носов был послан сержантом на х…й. Тем же вечером старший лейтенант Хлопчий вызвал сержанта Аскерова в канцелярию. За столом, рядом с командиром роты, опустив голову, сидел замполит роты лейтенант Мамедов. На столе лежали газета «Советский Узбекистан» и пистолет. Хлопчий поднял тяжелый взгляд на ухмыляющегося Аскерова и хрипло произнес: «Ну что, Бахтиёр, довыёб… вался?». Аскеров, увидев свежий номер центрального органа ЦК компартии родной республики на командирском столе, несколько удивился и насторожился. Хлопчий взял газету и стал читать её ровным, спокойным голосом: «Указ Президиума Верховного Совета Узбекской Советской Социалистической Республики. За систематическое нарушение воинской дисциплины, неисполнение служебных обязанностей, халатное отношение к воинскому долгу, а также нанесение телесных повреждений, в том числе тяжких, военнослужащим Советской Армии, сержант Аскеров Бахтиёр Абдулрасулович приговаривается к высшей форме социальной защиты – расстрелу. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Исполнение на месте. Председатель Президиума Верховного Совета, первый секретарь компартии Узбекистана Усманходжаев». Командир роты передернул затвор пистолета, навёл в голову сержанту Аскерову и нажал спусковой крючок. Раздался тихий щелчок. Аскеров рухнул на пол. Замполит поднес к его носу заготовленный тампон с нашатырным спиртом.

После перенесенных потрясений, то есть приблизительно через год после ускоренного выпуска из куйбышевской учебки на вольные хлеба Тоцкого гарнизона, у страшного сержанта Аскерова начали развиваться навязчивые состояния разновекторной любви. Первой проснулась любовь к агдамскому портвейну. Она началась с разгрузки ротой цемента на станции Сызрань и знакомства на месте с азербайджанскими коммерсантами, вылилась в неделю ударного труда и пьянства (личный состав разгружал ящики, а комсостав цистерну с дарами солнечной республики), и завершилась ночным одиночным налётом сержанта на цистерну. Путевой обходчик, как бы невзначай проверяя железнодорожный тупик, обнаружил на дне цистерны тело и вызвал наряд милиции, прибывший незамедлительно. Извлечение тела превратилось во всенародную акцию районного масштаба. Сержанта вычерпывали несколько часов, «с шутками и прибаутками», как на застойном коммунистическом субботнике, чего не было в Сызрани уже года два, с начала перестройки.

По выходе с гауптвахты сержант Аскеров полюбил сказки, приобщившись там, вероятно, ещё и к какой-то исконной народной мудрости. Сначала, собрав в круг земляков из Ферганской долины Узбекистана, он вечерами рассказывал им на родном языке историю своего рода. Подавляющее большинство личного состава роты были выходцами из мусульманских республик, и посему некая смесь «общетюркского» языка с русским служила в ней основным средством межнационального и бытового общения. Поэтому со временем основные вехи фамильной истории Аскеровых стали становиться достоянием и русскоязычного меньшинства. Из нее выходило, что он никакой не узбек, а самый что ни на есть араб, и не просто араб, а из семьи шейхов и очень тайных имамов. Что узбекский он выучил только по принуждению в школе, а до того он говорил и писал только по-арабски. К сожалению, полтора года назад на учебном полигоне Черноречье под Куйбышевым язык Мохаммеда был выбит из его головы изучением ходовой части БМП-2, чего он «этим пидорам», разумеется, никогда не простит, и, возможно, они ещё очень обо всем пожалеют. Хотя написание отдельных арабских букв и единичных слов он ещё помнит, о чём свидетельствовал ряд закорюк, выведенных авторучкой на его бушлате. В вечерних сагах Аскерова его предки встречали на своем весьма извилистом жизненном пути и лично наставляли уму-разуму такие персонажи общемировой истории, как Шамиля, ханов Узбека, Улугбека, Тимура, Чингиза и Искандера Двурогого (Александра Македонского). С пророком Мохаммедом им, увы, на этой земле встретиться не пришлось. Очевидно, по причине их занятости. На ехидное по сути и наивное по форме замечание младшего сержанта Сергея Макаркина, что такая вдохновляющая история, должно быть, уже увековечена в каком-нибудь выдающемся произведении узбекской советской литературы, последовал громкий вздох сожаления. Но идея письменно увековечить великие деяния предков пала на благодатную почву незамутненного разума, и в последующем воспоминания сержанта Аскерова уже поочередно конспектировались первогодным личным составом на политзанятиях, которые сам сержант Аскеров обычно и проводил, заменяя замполита Мамедова. Старослужащие также присутствовали, с уважением помалкивая на задних рядах, и занимались подготовкой к дембелю своих дембельских карнавальных костюмов. Конспекты записывались в две разрисованные псевдо-арабской вязью тетради (каллиграф – рядовой Питеров), одной суждено было стать «дембельским блокнотом», другой – частью «дембельского альбома» сержанта Аскерова. Политзанятия с конспектированием проводились, правда, уже на русском языке, ибо политподготовка на национальном могла, по меньшей мере, насторожить замполита. Сам замполит Мамедов в это время обычно проводил политинформацию в женском общежитии стройтреста. Аскеров тайно мечтал когда-нибудь заменить его и там.

Незаконченное высшее образование сыграло с Макаркиным злую шутку: он успевал конспектировать практически всё и без ошибок. Особой разницы между материалами 19-ой партконференции и потоком сознания страшного сержанта не было. Но отдельные эпизоды подвигов предков могли всплыть в голове у Аскерова и посреди ночи, а поднимать всю роту на политзанятия в это время казалось неразумным даже ему. Так младший сержант Макаркин стал официальным личным писарем воспоминаний и.о. старшины 9 роты Бахтиёра Абдулрасуловича Аскерова, потомственного шейха Бухоро-Шарифа и прямого кандидата в народные муфтии от Советабадского района. За 2600 лет до этого Варух впервые записал Иеремию. За 26 лет до этого Джордж Мартин впервые записал Битлз. Валентин Юмашев появится у Бориса Ельцина только через 2 года и 6 месяцев.

Очень скоро (лучше сказать – практически сразу) сказания Бахтиёра стали подозрительно напоминать распространенные среднеазиатские байки и изложения популярных кинолент Узбек- Казах- Таджикфильма и студий Бомбея и Гонконга. В конце концов, после воскресного показа в солдатском клубе киргизского киношедевра «Бойся, враг, девятого сына», который весьма смахивал на одно из свежих повествований сержанта, он признался, что этот фильм снят по воспоминаниям его деда. «А девятый сын – это и есть я». Кто я – дед Карим или внучок Бахтиёр – спрашивать никто не решился, ибо в любом случае выходила какая-то нестыковка, из-за которой лучше не ломать голову (в прямом и переносном смысле).

В конце концов лимит оригинальных историй сержанта Аскерова как-то сам собой исчерпался, и на одном из политзанятий после начальной десятиминутной паузы и наморщиваний лба Аскеров заявил: «А хули я один всё время напрягаюсь?». Так Макаркин оказался на трибуне. Над головой висел плакат «Нет планам «звездных» войн!», и в саму голову, как назло, никакие звездные идеи не лезли, абсолютно ничего, что можно смело поведать сослуживцам. Сослуживцы, в свою очередь, явно терзались сомнениями, надо ли конспектировать грядущие излияния младшего сержанта. В свое время, будучи школьным политинформатором, он заполнял информационный вакуум безвременья политкорректными анекдотами – про дистрофиков, ковбоев, похотливых котов и кошек. Анекдоты основывались на игре слов, и явно плохо годились тюрко-язычной аудитории. Нужна была мелодрама или, на худой конец, боевик. Из этих жанров в голове крутились лишь обрывки «Легенд и мифов Древней Греции» Куна. Ну что ж, как говорится, куда кривая вынесет. На безрыбье и Кун рыба. Подвиги Тезея. При изложении Тезей синхронно, для придания нужного колорита, стал Мустафой, Зевс – пророком Мусой («иньшалла – первым в ряду Пророков»), Гея – Зухрой, Гермес – архангелом Джабраилом, Афины – Самаркандом, Дельфы – Бухарой, Эгейское море – Каракумами, корабли (триеры) – кораблями (пустыни). Первый подвиг Мустафы был выслушан с интересом. «Э, да, кто тебе, чума, сказал историю моего прадеда? Он сказал ее только своему старшему сыну только перед его смертью», – страшный сержант в наигранном гневе смахнул со стола три тома Полного Собрания Сочинений (до этого, на протяжении арабо-древнегреческого политзанятия, он натягивал на них свою ушанку для придания ей остромодной «кирпичеобразной» формы). «Наверное, профессор Кун встречался с ним во время своего самаркандского путешествия». «Короче, – сержант Аскеров обернулся к роте, – все быстро забыли, что тут вам сейчас говорилось. Это тайная история моего рода. Убью суку, кто вспомнит про дедушку Мустафу». С этого времени ротный санинструктор и личный писарь и.о. старшины младший сержант Макаркин стал еще и приватным рассказчиком страшного сержанта, заслужив от него обозначение Друг. Оно обязывало так же – Друг – обращаться и к Бахтиёру Аскерову; по частоте употребления в их диалогах это слово могло соперничать со словом «сэр» в диалогах американской армии: «Как дела, Друг?». «Очень хорошо, спасибо, Друг». «Не вижу радости, Друг. Может, Друг хочет кушать?». «Нет, спасибо, я сыт». «Ты не сказал «Друг»». «Извини, Друг, я думал…". «Ты думал, что я тебе уже не Друг. Ты думал, что я тебя предал. Так, Друг?». «Нет, что ты, Друг. Друг не может предать Друга». «Друг не может. Ты можешь» (Ёбс по морде). «Друг еще больше загрустил… Ты на меня не обиделся?». «Что ты, Друг. Друг не может обидеться на Друга». «Но я тебя ударил, Друг…". «Ты просто ошибся, Друг. Враги заставили тебя». «О-о, Друг понял Друга. Прости, Друг». Долгое объятие. Рота, просветлённая диалогом Друзей, молчит. С одной стороны, это служило надежной охранной грамотой от внешних потрясений, в избытке подстерегающих практически любого солдата на первом году службы. С другой, эти потрясения казались иногда Макаркину легким дуновением ветра в сравнении с ураганом Большой Дружбы.