Алексей Макарушин – Шибболет, или Приключения Пятачка в стране Кашрута (страница 8)

Итак, кульминация фильма – финальная драка героя и главного злодея. Тщательно разработана диспозиция и хореография брутального действа. Злодей должен почти победить, но в решающий момент, «как будто из последних сил», герой применит свой тайный прием, и злыдень наткнется на свой же клинок. Возникла проблема со злодейским клинком, так как предыдущий – древко сломанной швабры – был погублен арматурной саблей героя. Десятиминутные поиски дали результат – был найден обрезок железного уголка приблизительно искомой длины. «Готов, Друг?». «Ну, вроде того. Друг».

Арматура с размаху ударилась об уголок. Брызнули искры. Глаза Раджа недобро загорелись. Третий выпад Раджа был уже вполне серьезным, игры как будто кончились. Перед Макаркиным стояла тройная проблема: уцелеть самому; не повредить «страшного»; поддержать темп действия в течение приблизительно согласованного времени (практически же: пока партнер не выдохнется). Старый опыт фехтования в ДЮСШ не годился ни к черту – тут психология ложилась на драматургию. Приходилось много двигаться и очень часто стукать по арматуре Бахтиёра, чтоб у того складывалось впечатление «яростного поединка». Наконец сигнал завершения: «Выбивай у меня шпагу!». Макаркин, сделав медленный выпад из первой позиции, картинно по спирали закрутил свое орудие, захватывая в оборот инструмент Раджа. Арматура отлетела в угол. Радж подставил грудь: «Убей меня, подонок, если хватит смелости!». Полковник Джонс: «Всех твоих друзей я убил в спину – только так я люблю убивать. Повернись, Радж!». Радж разворачивается и внезапно падает на спину, закидывая ногу футбольным ударом назад через голову, как бы выбивая саблю Полковника. Джонс быстро вставляет свою саблю под мышку и падает замертво. Радж бьет себя в грудь с криком «Пенджаб свободен!».

«Снято! Все свободны, всем спасибо».

Кинематографическая лихорадка захватила страшного сержанта целиком. В день снимались один-два фильма. Менялись места действия – от Мексики до Гонконга, набор героев, но финальная драка всегда оставалась ключевым, кульминационным моментом всех фильмов. Самое неприятное для Макаркина заключалось в том, что чётко проявилась тенденция к частой смене орудий единоборства. Когда бились картонными ящиками, то это выглядело забавно, и фильм мог даже называться комедией. Когда в руки были взяты лопаты – это стало по меньшей мере не смешно, особенно когда диким рубящим ударом шериф Джонсон (Б. Аскеров) отрубил носок сапога ковбоя Билли (С. Макаркин). Билли едва успел поджать коготки и поблагодарить Бога, что дал ему сапоги на размер больше. В киноленте из жизни триад Гонконга решено было биться на ломах. Тревожное предчувствие овладело Макаркиным. Финальная битва гонконгских добра и зла состоялась в маленьком недостроенном здании железнодорожного пакгауза. Соперники обменялись парой ударов, что позволило навскидку оценить тактико-технические характеристики железных орудий. Тревожное предчувствие вылилось в отчаяние. Пауза между ударами затянулась. Честный полицейский Ли (Б. Аскеров) раздувал ноздри, глаза его затуманились. Дело принимало совсем хреновый оборот. Макаркин возопил «Банзай!», и, разбежавшись мимо честного полицейского, запустил лом в свежевыстроенную и отштукатуренную стену. Лом, пробив стену, застрял в ней. Стена пошла трещинами и рухнула. Открывшаяся перспектива обрывалась складской стеной, под которой какал волосатый уйгур. Какал, и не мог остановиться.

«Ну, вот и славненько, старшина. Правильно, что ломать начали. Один хрен хреново сложили. Даже на редкость хреново. Крен десять сэмэ – охренеть» – в пакгауз вошёл бодренький прораб Синельников.

В то время, когда рота живо обсуждала в котловане последний съемочный день, в казарме, в расположении роты, появился рядовой Марат Сигнатулин, переведенный из роты хозобеспечения Сызранского вертолётного училища в стройбатствующую 9-ую мотострелковую роту. Марат страдал редкой формой клаустрофобии – не мог долго находиться в замкнутом коллективе. По этой причине весьма регулярно «бегал» домой, благо дом находился сравнительно недалеко – в Казани. Оттуда его так же регулярно аккуратно забирали обратно в часть, так как его вояжи не превышали двух суток. Тем не менее боевой дух подразделения портился. Поэтому лётные отцы-командиры решили сплавить бойца в подвернувшееся мотострелковое подразделение и на удивление быстро обеспечили такой перевод через командование округом. «А мне на х…й такой подарок не нужен. Как говорят французы», – резюмировал перевод командир роты Хлопчий. Старший лейтенант Хлопчий давно уже должен был стать капитаном, за его широкой спиной были 8 лет службы, 3 года в Афганистане. Его представляли уже несколько раз, но каждый раз за неделю или даже несколько дней до долгожданного присвоения в его роте случалось ЧП. Солдаты или стрелялись, или вешались, или сбегали в бескрайнюю тоцкую степь к казахам-кочевникам.

Вернувшись в расположение, воины ислама – бойцы сызранской котлованной трудармии могли решить, что увидели Ангела Советской Армии, снизошедшего с небесных высот на циклёванный пол казармы. Марат Сигнатулин мог украшать обложку журнала неофициальной солдатской моды, если бы такой издавался. Некоторые бойцы, открыли рты, не поверив, что такое вопиющее воплощение их самых тайных мечтаний могло существовать в реальности. Итак, перед ними стояли юфтевые сапоги со сточенным «ковбойским» каблуком, голенища которых мягко ниспадали гармошкой; их горловины, обделанные толстым матерчатым ремнем, плотно обнимали штанины, такие узкие, что проступал рельеф мышц худых и кривых ног. Китель, напротив, напоминал толстовку, если бы не голубые погоны-эполеты, отделанные золотым кантом. Белый подворотничок шириной с ладонь и толщиной с сантиметр на тот же сантиметр возвышался над воротником. На такой шедевр должно было уйти не меньше полпростыни. Широкий и толстый рыжий кожаный ремень подпоясывал живот почти по самому нижнему краю кителя, лихо загнутая буквой «С» пряжка со сшлифованной практически под нуль звездой болталась ниже пупа. Венчала всё Шапка. Это был абсолют тогдашней солдатской моды: сравнительно небольшая (на размер меньше головы Сигнатулина), высокая (сшита из двух обычных ушанок, поставленных одна на другую) и кубообразная, с идеально прямыми ребрами. Последнее достигалось натиранием её поверхности ваксой (что в итоге давало также изумительный серо-сизый колер) с последующим натягиванием на три тома Полного Собрания Сочинений и тщательным проглаживанием ребер утюгом. Потом Сигнатулин не раз утверждал, что из-за её высоты иногда в метель или дождь даже офицеры принимали его за полковника и первыми отдавали честь. Шапка покоилась почти на затылке – в соответствии с образом «дембель-пох… ист» (альтернативное ношение – наползающее на брови – было признаком «злого дембеля»). До реального дембеля рядовому Сигнатулину оставался год с большим гаком.

Вышедший из канцелярии роты страшный лейтенант Хлопчий присвистнул: «Ох… еть! Дембель в мае прое… али, дембель будет в декабре? Марш в канцелярию, декабрист-бля-кавалергард!» Предвидя дальнейшее развитие событий, страшный сержант Аскеров снял с Сигнатулина его Шапку и водрузил на его лысый череп ушанку пробегавшего мимо рядового Мухаметдинова: «Целее будет». Через четыре месяца в этой Шапке Бахтиёр Аскеров уехал к себе домой в кишлак Комсомольский Советабадского р-на Ферганской области.

Через 20 минут после запуска Сигнатулина в ротную канцелярию оттуда вышло «чудовище вида ужасного». Чудовище шаркало ногами, обутыми в порыжевевшую кирзу 45-го размера. Длинные обрывки ниток топорщились лампасами из боковых швов брюк. Мешковатый китель был туго, под подмышками подпоясан потрескавшимся ремнем из кожзаменителя. Пряжка была прежней, но уже совсем плоская, и явно расплющенная о лоб бойца, о чем свидетельствовала пылающая на его лбу звезда с серпом и молотом. С плеч свисали пришитые на один стежок красные погоны с гордыми буквами СА. Полупростынный подворотник был отодран с мясом, вместо него вокруг шеи был обмотан тоненький и узенький «уставной» подворотничок. Лицо чудовища выражало полное понимание того, куда он попал.

Судьба капитанских погон Хлопчего, уже заготовленных им к майским праздникам, в который раз, была решена. Через неделю, утром 24 апреля рядового Сигнатулина не было на построении. В отличие от сибаритствующих летных офицеров старший лейтенант Хлопчий не стал втихую посылать гонца в Казань, к родителям бегуна, а, напротив, в соответствии с Уставом немедленно сообщил в дивизию и гарнизон, а весь личный состав роты отправил на прочёсывание Сызрани в поисках утраченного бойца. Макаркин с Питеровым были посланы на весь день как патруль на железнодорожный вокзал. На исходе второго часа скамеечного бездействия на перроне к Макаркину обратилась старушка с просьбой дотащить чемоданы. Младший сержант с энтузиазмом помог бабульке. Сердобольная старушка, тихо поблагодарив, сунула в потную ладошку солдатика рубль. Отказываться солдатик никакого смысла не видел. Спрос родил активное предложение. Сызрань была достаточно крупной станцией с интенсивным пассажиропотоком, а Макаркин с Питеровым были такими ласковыми и лопоухими, что давать им меньше рубля ни у кого рука не поднималась. Еще через час два бойца позвонили в роту, сообщив, что «одна бабка сказала, что видела какого-то солдатика, вроде татарина, в районе железнодорожного депо», и поэтому на обед и ужин они не придут – будут тщательно прочёсывать район депо. В роту они пришли к вечерней поверке, сытно поев в привокзальном кафе, и чувствуя себя миллионерами с десяткой в кармане. Надо признать, больше никогда ни до, не после Макаркин не чувствовал себя таким богатым, как в этот вечер.