Алексей Макаров – Становление. Путь по юношеству (страница 17)

– Папа… – и так и застыл в нелепой позе с кружкой в руке.

Зиновий тоже разобрал в подошедшем мужчине самого главного начальника здешних мест, но не стушевался, а, оставив Зину, подошёл к нему.

– Что за праздник? – мирно поинтересовался папа. – По какому поводу гуляем?

В воздухе повисла тишина, даже песен всеми любимого «Битлз» не слышалось из магнитофона.

Увидев, что он нарушил прежнюю идиллию, папа так же добродушно продолжил:

– А чего это вы тут все сразу приумолкли? Продолжайте, продолжайте веселье. Или я вам помешал?

– Да вы что? – скороговоркой выпалил Зиновий. – Конечно нет. Это мы от неожиданности. – Он оглядел всех присутствующих. – Вы тоже с нами садитесь. У Зины, – он показал на Зину, – сегодня день рождения, вот мы и решили его здесь отметить. На природе. Ресторанов же здесь нет.

– Да… Чего нет, того нет, – подтвердил папа. – Да тут и без них кое-кто не просыхает месяцами. – Он посмотрел в сторону прииска. – Да я к вам не из-за этого пришёл, – переменил он тему. – Мне бы хотелось забрать с собой вот этого молодого человека, – и взглядом опалил Лёньку, который, как нагадивший кот, стоял на полусогнутых ногах, ожидая возмездия за свои пакости.

Рот у него от изумления открылся, кружку он всё так же держал в руке, опасаясь расплескать драгоценную влагу, а глаза от всего произошедшего округлились. Лёнька даже не чувствовал, дышит ли он вообще и бьётся ли у него сердце.

Увидев такую застывшую статую, папа усмехнулся:

– А ты пей, пей, ведь ты же только что тут орал, что хочешь выпить.

– Нет, пап. Что ты, пап… – только и смогло вырваться из одеревеневших Лёнькиных губ.

– А что так? – уже с издёвкой произнёс папа. – Пей, – кивнул он кружку в руке сына.

– А вы с нами тоже выпейте за здоровье именинницы. – Зиновий бросился к столу и, схватив бутылку, что-то плесканул в одну из пустых кружек, но папа его старания тут же пресёк строгим голосом:

– Спасибо за заботу, а именинница будет более здорова, если за её здоровье вообще пить не будут, – и, глянув на Леньку уже прорычал: – Марш за мной!

Этот рык Лёнька хорошо знал. Если папа понижал голос до таких низких нот, то это означало, что он до предела взбешён и едва себя сдерживает, и что могло после этого произойти, трудно предположить, поэтому Лёнька беззвучно повиновался этому рыку.

Папа, ни слова больше не говоря, резко развернулся и быстро пошёл вниз с сопки к прииску, а Лёнька, как овца на заклание, побрёл за ним.

После выпитого ноги не слушались. Они то разъезжались, то скользили на ветках или коре, содранной с брёвен, а то и запинались о попавшиеся на дороге камни. Он несколько раз так споткнулся, что едва не упал и не врезался лбом в землю, почему-то всё время выскальзывающую у него из-под ног.

Папа, не оборачиваясь, шёл к гостевому домику, где обычно останавливался. Сейчас в его окнах горел яркий свет, смутно различаемый Лёнькой где-то вдали.

Подойдя к домику, папа с треском распахнул входную дверь и оставил её открытой, чтобы туда проник Лёнька.

Просочившись в ярко освещённую комнату, Лёнька остановился посередине, осматриваясь по сторонам.

Да, для начальства её оборудовали шикарно, не то, что бараки, где приходилось жить студентам. Но сейчас интерьер комнаты его меньше всего волновал, его тревожило то, что скажет ему папа.

А тот, развернувшись лицом к сыну, оглядел того с ног до головы.

– Хорош, – с презрением вырвалось у него. – Ты посмотри на себя, на кого ты похож?

На кого он похож, Лёнька не видел, по причине отсутствия в комнате зеркала. Но то, что у него подгибались ноги и земля уходила куда-то из-под них, заставляя его раскачиваться из стороны в сторону, точно не соответствовала облику Апполона Бельведерского.

Лёньке, чтобы сохранить вертикальное положение, приходилось подгибать то одно колено, то другое.

Видя состояние сына, папа не предложил ему присесть, а обошёл вокруг и, вновь встав перед ним, с пренебрежением смотрел в глаза этой пьяни болотной.

– А я-то думал, что увижу здесь своего старшего сына сильным, загорелым, окрепшим в кругу жизнерадостных друзей, – проговорил он на самой низкой ноте, в презрении прищурив глаза. – А тут – на тебе! Опять всё повторяется! Мамочку дома довёл, а теперь и тут за прежнее взялся. Все в нормальном состоянии. Веселятся, танцуют, а мой сын, что последний бич, уже готов под лавку свалиться. Какой же ты ничтожный! Какой же у тебя мерзкий вид! – всё больше распаляясь, громче и громче грохотал папа, вплотную приблизившись к Лёнькиному лицу. – Позор мне! Что я тогда смогу потребовать от своих подчинённых, когда они увидят моего сыночка в таком состоянии? – уже возмущённо звенел его голос.

Но тут он сам себя прервал, отошёл от Лёньки на пару шагов и, глубоко вдохнув, замолчал.

В комнате повисла гробовая тишина. Лёньке казалось, что в ней даже стал слышен звон какого-то одинокого комара.

Помолчав пару минут, папа уже более спокойно, но всё ещё укоризненно произнёс:

– Какой же ты отвратительный в таком виде. Маленький и ничтожный, – и, сплюнув в сторону, продолжил: – Ни одна девчонка с тобой таким, – он с презрением ткнул пальцем в лоб Лёньку, – не захочет иметь ничего общего.

Там, на брёвнах, Лёньке казалось, что он смотрелся героем, сильным и мощным парнем, а тут от папиного тычка он чуть ли не улетел в угол комнаты.

Но добило Лёньку не то, что возмущённо высказывал в лицо ему папа, а добили его простые и спокойные слова, произнесённые папой уже более спокойно:

– Знала бы мама, какая мерзость тут находится, она бы в жизни о тебе не побеспокоилась. Ведь она собрала для тебя подарочек, заботясь о том, что её бедному Лёнечке без свежих овощей тут ой как трудно. Что у него тут наступит цинга и авитаминоз.

И папа, горько усмехнувшись, достал из своей походной сумки свёрток и положил его на стол.

– Ты посмотри, что она тебе приготовила? – уже спокойным голосом продолжил говорить он. – И мне приказала ничего самому не есть, а привезти всё своему старшему сыночку. Вот, всё это собрала для тебя мама! – уже горестно заключил он и развернул свёрток.

А там лежали свежие огурцы, зелёный лук, редиска и помидоры. Хоть и была середина августа, но здесь, на Золотой Горе, такое богатство редко у кого можно найти, если не считать тех, кто имел парники. Да, некоторые местные жители могли себе такое позволить, но студенты питались только теми консервами и крупами, что продавалось в приисковом магазине. Свежих овощей туда не завозили. На огородах, конечно, сажали картошку, но её местные жители ещё не выкапывали и берегли для предстоящей зимы.

Хоть Лёнька и находился в степени не лёгкого алкогольного опьянения, но он шестым чувством ощутил всю любовь и нежность мамы, переданную ему таким образом.

Его как из ушата облило. Папины слова, хоть и сказанные в гневе, он прекрасно понял, но тут до глубины души его за живое затронула мамина забота, таким наглядным образом лежавшая на столе.

Он тупо смотрел на эту небольшую кучку овощей и не знал, что об этом сказать.

Папа, наверное, понял его состояние, а может быть, оттого что ему надоело смотреть на омерзительный вид своего сыночка, презрительно произнёс:

– Всё, иди. Не могу я больше тебя видеть. Забирай всё это и катись! – указал он на стол.

Лёнька, сграбастав свёрток с овощами, постарался как можно быстрее исчезнуть с папиных глаз.

Его главной задачей сейчас стояло вернуться в барак и завалиться спать. Он чувствовал, что сознание постепенно покидает его, поэтому, выйдя из папиного домика, он в своём мутном сознании обозначил направление нахождения барака и двинулся туда.

Каким-то образом, чего сознание не зафиксировало, он оказался в бараке перед своей койкой, впихнул свёрток с овощами под неё и, плашмя завалившись и уткнувшись в подушку, провалился в темноту пьяного сна.

Очнувшись от забытья, он посмотрел в окно. На улице стояла кромешная темень, потому что фонарь, висевший над входом в барак, ещё не включили. В бараке стояла тишина.

Встав, Лёнька вышел во двор и, подойдя к умывальнику, долго пил холодную воду и поливал ею голову.

Напившись, он осмотрелся. Вокруг стояла абсолютная тишина, только со стороны, где находился клуб, едва слышалась музыка. Наверное, по случаю воскресенья там сегодня проходили танцы.

Почему-то захотелось пойти к папе и поделиться с ним тем, что он почувствовал после нелицеприятного разговора с ним и получения маминого подарка.

Ещё неверными шагами он направился к гостиничному домику.

Путь к нему проходил мимо правления прииска, во всех открытых окнах которого в это позднее время горел свет.

Подойдя к правлению, Лёнька услышал громкий голос папы. Скорее всего, это мало походило на голос, это больше смахивало на гневный рык разъярённого зверя.

Подойдя поближе к окнам и прислушавшись, он понял, что это папа так долбал и директора прииска, и всех остальных присутствующих комнате.

Лёньке как-то раз пришлось находиться в ней, но тогда изгалялся начальник прииска, но по сравнению с услышанным сейчас, то напоминало лишь детский лепет.

Папа, не стесняясь в выражениях, громогласным голосом высказывал всё, что он думал и чего достойны, присутствующие перед ним личности. Из комнаты нёсся его громоподобный голос, да с такими выражениями и переливами речи, в которых почти отсутствовали слова нормативной лексики.