Алексей Макаров – Приключения хорошего мальчика (страница 15)
Так что до конца его рабочей деятельности машину он так и не купил. Его возили только прикрепленные к нему шоферы.
Папа купил свою первую машину только тогда, когда уже ушёл на пенсию. Им оказался новый «Москвич».
Да! Почему-то именно «Москвич». Вот уж папа его центровал!..
То он ему бампер сломает, то передний, то задний, то фару. То одну, то другую, а то и что-нибудь ещё…
В конце концов, когда они уезжали из Касимова, он с облегчением продал этот многострадальный «Москвич» и после этого у него действительно никогда больше не было машины.
Поболел
Лёнька проснулся утром от того, что всё его тело чесалось. Он чесал его то здесь, то там. Но чесалось везде. Зуд невыносимый. И, с мелким повизгиванием и стенаниями, он поплёлся к маме.
Мама ещё спала, но он лёг к ней под бочок и, скуля от непреодолимого желания почесаться, толкал её в бок:
– Мам, я весь чешусь, мне плохо. Мам, ну проснись. Я чешусь, – со слезами просил он маму.
Мама сразу проснулась, включила свет и, осмотрев сына, всплеснула руками:
– Боже мой, что же с тобой стряслось? – запричитала она.
Лёнька лежал в постели и, на самом деле, чувствовал себя плохо. Руки сами тянулись туда, где всё у него зудело и чесалось.
Мама протёрла его мокрым полотенцем с каким-то снадобьем, но зуд не утихал. Тогда она позвонила тёте Гале, Черёминой маме, с просьбой прийти и осмотреть заболевшего Лёньку.
Вердикт тёти Гали оказался прост:
– Вези его к Собанову в Верхний Згид. Он в этом деле специалист.
Папу тоже подняли по тревоге, и он бегал между Лёнькой, тётей Галей и мамой. Но, когда узнал, что нужно ехать, то сразу вызвал дядю Лаврика, своего личного шофёра.
Тот приехал через полчаса. Лёньку на руках снесли вниз к машине, такого больного, несчастного и бессильного.
Он лежал на заднем сиденье и с удовольствием слышал из уст папы и дяди Лаврика, что он ужасно болен и болен он, к тому же, ещё какой-то неизвестной болезнью. Поэтому надо как можно быстрее везти несчастного Лёньку в больницу к доктору Сабанову на срочное лечение.
От этих слов Лёнька ещё больше разболелся и ему, в самом деле, стало плохо. Слёзы лились у него из глаз, а папа, стараясь облегчить страдания сына, пересел на заднее сиденье, чтобы взять его на руки.
Лёнька прижался к папе и, почувствовав родное, любимое тепло, заснул, несмотря на все ухабы и серпантины горных дорог.
Машина прошла Садон и начала взбираться по крутым серпантинам вверх до самого Верхнего Згида. Лёнька периодически просыпался, смотрел в окно, но в тёплых и сильных папиных руках засыпал снова.
Осмотрев пациента, дядя Вася Собанов решил:
– Оставляйте его здесь в больнице. Я сделаю всё возможное. Но только чаще наведывайтесь к нему. Он же ещё ребёнок. Поддержка родителей ему будет лучшим лекарством.
Лёньку переодели в пижамку, медсестра взяла за руку и попыталась увести в палату, но тут из его глаз вновь сами собой полились слёзы.
Что это значит? Что, его тут бросают одного, больного и никому не нужного? Все отказались от него! Значит, никому он такой больной уже не нужен! О! О! Уау! Уау!
Лёнька нешуточно рыдал навзрыд. Но Собанов взял его за руку и повёл по коридору в палату. Папа остался где-то вдалеке. Лёнька тянулся к нему руками, но его уводили от папы всё дальше и дальше.
Сабанов завёл Лёньку в палату и усадил на кровать. И, уже по-осетински, обратился к мужчинам в палате:
– Мужчины, вы видите, что это ещё ребёнок. Успокойте его, пожалуйста. Сделайте для него всё самое лучшее. Я вас очень прошу.
И уже по-русски продолжил:
– Лёня, слушайся их. Это очень хорошие люди. Они помогут тебе.
Со всех коек послышались одобрительные возгласы:
– Ты не волнуйся, доктор.
– Будь спокоен.
– Ничего с ним не случится. Не переживай. Иди.
Дядя Вася поцеловал Лёньку в голову и ушёл, а ему от этого стало ещё хуже. Слёзы лились сами собой. Рыдания сотрясали плечи этого всеми забытого и брошенного ребёнка.
Но тут к Лёньке стали подходить мужчины, находившиеся в палате.
Каждый старался сказать ему доброе слово и чем-то утешить, а их басовитые голоса начали успокаивать. Подавив рыдания, Лёнька осмотрел тех, кто хотел его пожалеть.
Один из них с перевязанной рукой, другой на костыле. У того, кто держал Лёньку за плечи, перевязана голова. А тот, который лежал напротив его кровати, доброжелательно улыбался.
– Нэ пэрэживай. Нэ надо плакать. Мама всё равно нэ услышит тэбя. Ты у нас гость. А гостям надо делать подарки. На. Возьми, – и протянул яблоко.
Не зная почему, но Лёнька впился в него зубами и, ещё непроизвольно всхлипывая от недавних рыданий, смотрел на этих больных дядек. Неужели им больнее, чем ему и они не плачут? Неужели им так плохо, а они такие весёлые, что разговаривают с ним? Как же всё это происходит? И почему это всё сейчас происходит с ним?
Слёзы сами собой высохли, но икота от прежних рыданий всё ещё сотрясала Лёнькины плечи. Ему уже стало интересно, что же это за дядьки такие и что они здесь делают.
А они, увидев, что худенький паренёк перестал рыдать, сами развеселились, заулыбались и каждый из них старался обнять Лёньку за плечи, посадить к себе на койку, погладить по голове и сказать ободряющие слова.
Лёнька успокоился и сам попытался рассказать им о приключениях в школе, о своём друге Черёме, о братьях и о многом том, что считал очень важным.
Какими же они оказались великодушными и добрыми эти горцы! Они внимательно выслушивали Лёньку, понимающе смотрели в его глаза, гладили большими шершавыми ладонями по голове и каждый из них старался пригласить к себе на кровать и чем-нибудь угостить.
Только Азамат, что лежал напротив Лёнькиной кровати, не вставал. Он здоровой рукой поймал его, сгрёб в охапку, когда Лёнька хотел прошмыгнуть мимо, и шепнул:
– А посмотри, что у меня есть в тумбочке, – и открыл её дверцу, из которой вырвался дух свежего фытчина.
– Бери, бери, – доброжелательно предлагал он. – Заодно и мне отломишь кусок. А вот и молоко. Очень полезное. Это от моих коз. Давай наливай. Пить будем. Говорить будем. Ты же из нас самый здоровый. Помогать нам будешь. Вместе мы со всем справимся.
Его яркие зелёные глаза смотрели на Лёньку так дружелюбно, что он ни от чего не мог отказаться и пристроился на его кровати.
Остальные мужчины подошли к ним, расстелили на тумбочке скатерть, поставили стаканы, вынули фытчины и другие продукты. Из большой тёмной бутылки налили себе в стаканы разбавленного молока, а Лёньке налили молоко из другой бутылки.
– Ну, дорогой ты наш уважаемый больной, поздравляем тэбя за то, что ты появился у нас, и желаем тебэ скорэйшего выздоровления, – мужчины хитро переглянулись между собой и подняли стаканы.
Лёнька тоже поднял свой стакан с козьим молоком и выпил его. Оно оказалось очень вкусным и тёплым. Пахло травами и домашним теплом. Лёньке так стало хорошо от того, что все эти дядьки, которых он никогда перед этим не знал и не видел, сидели вместе с ним, держали его на руках, ели с ним один и тот же хлеб и смотрели, как на себе равного.
Между собой они заговорили по-осетински. Лёнька плохо понимал, что они говорят, но в основном они все благодарили Собанова за то, что он их спас и, что они сейчас живы. Они налили себе из тёмной бутылки ещё молока, выпили и уже говорили о своих делах, детях, семьях и открыто восхищались доктором Собановым, что остались живы после последней аварии на шахте.
Лёнька сидел среди них, ел пироги, пил козье молоко и слушал, что говорят эти настоящие мужчины, пережившие смерть.
У них в посёлке мало кто из взрослых говорил по-осетински, но мальчишки, между собой им постоянно пользовались. Волей-неволей, а говорить по-осетински им приходилось. Особенно, когда выясняли отношения между собой в драках или потасовках. Да и в простых ситуациях порой легче что-то прояснять для себя по-осетински. Поэтому здесь в горах осетинский и являлся основным языком общения между всеми ребятами.
Вот и сейчас, когда дядьки обращались к Лёньке по-осетински, то он их понимал и старался отвечать им тоже по-осетински. Плохо с запинками, но старался, чтобы они его понимали. После первых же Лёнькиных слов мужчины удивились и обрадовались, что такой маленький русский мальчишка может говорить и понимать их. Но в дальнейшем, всё равно старались обращаться к Лёньке по-русски.
Мужчины прибрались на тумбочке Азамата и разошлись по своим кроватям. Кто пытался заснуть, а кто потихоньку говорил между собой. Лёнька тоже смотрел в окно. Несколько лет назад он здесь жил с родителями.
Из большого окна палаты он смотрел на свой бывший дом и вспоминал, как родился его брат. Тогда это наделало много шума.
В тот день Лёньку, как всегда, уложили днём спать. Проснулся он от шума в комнате и, чуть-чуть приоткрыв глаза, наблюдал, что же происходит вокруг.
Из комнаты, где он спал, выносили вещи, и она становилась непривычно пустой. Но в середине её всё ещё оставался стоять большой круглый стол, покрытый новой белой скатертью.
Старую скатерть Лёнька спалил. А спалил он её не нарочно. Она почему-то сама загорелась.
Тогда Лёнька залез под стол с коробком спичек. Было интересно зажечь спичку, поднести её к белой скатерти и ткнуть в неё горящей спичкой. Спичка тухла, а на скатерти оставался тёмный след. Лёньке стало интересно, почему, после тычка спичкой в скатерть она сразу тухнет. Он подолгу разглядывал оставшийся чёрный след и никак не мог этого понять. Тогда он решил подольше подержать спичку у скатерти и посмотреть, что из этого получится.