Алексей Макаров – Приключения хорошего мальчика (страница 17)
Уколы пришлось делать каждые шесть часов. Второй укол Лёнька пережил намного легче, а остальные почти не замечал. Даже ночью, когда медсестра переворачивала его с боку на бок, он только чуть ойкал и опять засыпал.
Папа приезжал к Лёньке почти каждый день. И поэтому неделя, проведённая в больнице, показалась ему праздником, по сравнению с нудными днями в школе.
Собанов, во время прощания, потрепал Лёньку по жёсткому ёжику на голове, и усмехнувшись пожелал:
– Ты уж, пожалуйста, Лёнька, не какай так жидко и больше не чешись. А то придётся тебя ещё больше здесь подержать, – хотя от предложения продлить срок пребывания в больнице, Лёнька бы не отказался.
Это Собанов вспомнил случай из тех времён, когда Лёнька с родителями ещё жил в Верхнем Згиде.
Собанов возвращался после ночного дежурства и увидел Лёньку, стоящего на косогоре.
Настроение у Собанова было хорошее и он приветливо крикнул Лёньке:
– Привет, Лёнька! Как дела?
А тот, не меняя позы, трагически поведал:
– Пвохо.
– А что такое? Что с тобой случилось? – Сабанов, услышав трагизм в ответе грустного мальчишки, даже остановился.
Лёнька, не меняя тона, честно ответил на поставленный вопрос:
– Жидко какаю.
Собанов, едва сдерживая смех, успокоил его:
– Ничего. Это дело поправимое. Ты только слушайся маму. Она тебя обязательно вылечит.
С тех пор они с папой иногда вспоминали Лёнькину «болезнь».
– А что, можно и больше? – Лёнька видел в окне раненых горняков, смотревших на него и на его прощание с больницей. Они о чём-то говорили между собой. Но их разговора Лёнька не слышал. Ему так захотелось остаться вместе с ними, что он вырвался из рук Собанова и папы и бросился назад – в больницу. К мужчинам, которые стали ему ближе, чем родные. Они стали для Лёньки всем за эту последнюю неделю. Он бросил всё и кинулся к ним. И маленький мальчишка, прорвав все заграждения взрослых рук, прыгнул в руки тех, кто поддерживал его в минуты горьких слёз, радостей и улыбок.
Он оказался у них на руках. Они его обнимали, тормошили непослушные, жёсткие вихры. Они, настоящие мужчины гор, дарили Лёньке тепло своими жёсткими рабочими руками.
Папа с Собановым молча с улыбкой наблюдали за этим прощанием.
Потом мужчины передали Лёньку на руки папе, а Азамат обратился к нему:
– Береги своего сына. Со временем из него вырастет настоящий мужчина. Я бы хотел, чтобы и у меня был такой же сын. Но тебе повезло больше. Пусть он будет здоровый. Пусть у него в жизни всё будет хорошо.
Папа, наверное, не ожидал такого от простых горняков. Он пожал им руки и, приподняв столь бесценный для себя груз сильными руками, отнёс к машине, покатившейся вниз. В Мизур.
В классе Лёнька, конечно, сразу почувствовал себя героем. Все его спрашивали о трудностях в больнице. И Лёнька, конечно, всем пересказывал о невероятных, перенесённых там страданиях и мучениях. Он даже показывал на переменах пацанам следы от уколов на попе.
Даже Прасковья Антоновна посоветовала ему особо не бегать после такого интенсивного лечения. Что Лёнька и делал.
После каждого звонка весь класс выбегал на улицу с криками и воплями, а Лёнька, стараясь хромать, деланно медленно вылезал из-за парты и также очень медленно проходил во двор, где, стоя у стены, съедал бутерброд, которым тётя Глаша обычно снабжала его в школу. Или просто смотрел на бегающих ребят. Даже Женька не понимала, что с ним происходит. Она, как всегда, участливо поинтересовалась:
– А у тебя сейчас чего-нибудь болит? А гулять ты после школы выйдешь?
Но Лёнька, делая болезненный вид, вяло отвечал на все её вопросы.
Ляжкин, тот вообще к Лёньке не подходил. У него свои интересы.
Прасковья Антоновна, ввиду Лёнькиного болезненного состояния, к доске его не вызывала, заданий не задавала и вообще, не трогала его, несмотря на то что Лёнька сидел перед ней на первой парте. Женька сидела тоже довольная. Её тоже не вызывали к доске, потому что если бы её вызвали, то Лёньке пришлось бы вставать, а Прасковья Антоновна не хотела тревожить такого больного ученика.
До дома Лёнька добирался хромая. И все соседи видели, насколько болезненными оказались уколы в больнице. Но дома всё становилось, так как надо. Братья у Лёньки ходили, как шёлковые. Если что, то кулак под дых каждому обеспечен, и у Лёньки появилась масса времени почитать книги, недавно купленные папой. Но когда приходила с работы мама, то у него опять начинали болеть ноги после уколов и ему делали компрессы на попу, чтобы сошли шишки после этих таких болезненных уколов.
Теперь утром Лёньке не приходилось торопиться к первому уроку.
Мама кормила мальчишек и убегала на работу. С Вовкой и Андрюшкой оставалась тётя Глаша, провожавшая Лёньку в школу. Ведь он же очень больной!
Но едва Лёнька отходил, хромая от дома, как за углом вся его болезнь пропадала. Он бегом возвращался в тутовый сад. С собой он брал рогатку и устраивал охоту на воробьёв. Подходящие камни он после школы собирал на берегу Бадки. Иногда удавалось попасть в одного или двух. Их тельца Лёнька складывал в карман и потом кормил ими школьного Джульбарса. Тот всегда оставался довольным и благодарным Лёньке за это. И, если он к кочегарке никого не допускал, то Лёньке всегда радовался.
Лёнька частенько заходил в кочегарку в отсутствии Геора и подкидывал несколько лопат угля в топку. А потом смотрел, как там начинает гореть уголь. Джульбарс же лежал у входа в кочегарку и никого туда не пускал. Только после того, как пламя в топке прогорало, Лёнька уходил оттуда, а Джульбарс провожал его до входа в школу.
После всех этих важных дел Лёнька приходил на второй урок и, вновь хромая, заходил в класс.
Прасковья Антоновна всегда спрашивала его:
– Что опять укол сделали? – и Лёнька с томным видом подтверждал её догадки.
– Да, папа возил меня на укол в больницу, а сам только что уехал на работу.
Прасковья Антоновна после его объяснений тяжело вздыхала.
– Ах, как жаль, что мы не смогли с ним повидаться. Мне у него надо очень много расспросить о твоём здоровье, – что уж тут поделаешь с сынком начальника, говорил весь её горестный вид.
Но, как всегда, если у чего-то есть начало, то у него всегда будет и конец. О чём Лёньке в то время было невдомёк.
И это вскоре произошло.
В тутовый садик, где мама с Лёнькой и братьями гуляли, вошла Прасковья Антоновна.
Мама родная! В Лёнькиной душе всё тысячу раз перевернулось и сжалось при виде своей учительницы. Что сейчас будет?!
Мама, увидев Прасковью Антоновну с радостной улыбкой пошла ей навстречу, а та, в свою очередь, не отказала ей в любезности, протянув руки для приветствия.
Поздоровавшись, они мирно уселись на скамейке и начали любезно беседовать. Вокруг них бегали Андрюшка с Вовкой и кругами ходил Свисток.
Свисток – это сынок училки. У него не работает правая рука после полиомиелита. От остальных пацанов он отличался тем, что с самого детского садика старался делать Лёньке всяческие пакости и теперь назревала ещё одна.
Лёнька чувствовал это всеми фибрами своей души. От этого почему-то чесался зад и на макушке вставали дыбом волосы.
Из-за кустов он наблюдал за выражением маминого лица. Оно из радостного постепенно стало переходить в озабоченное. Потом мама стала что-то энергично жестикулировать, поднялась со скамейки и позвала:
– Дети, домой. Лёня, ты где? Иди сюда. Быстро домой, – уже грозно слышался её голос.
Лёнька вылез из кустов, подошёл к маме, прижался к ней и увидел ехидный взгляд Свистка, говоривший: «Сейчас тебе будет»!
И в самом деле. Лёньке было.
Болезнь с попы перешла в реально ощутимые воздействия, от которых он сначала извивался в маминых руках, а позднее, когда пришёл с работы папа, то и в его.
Сколько слов Лёнька выслушал о своём недостойном поведении и лжи. О! Если бы он их запомнил, то записал их и из них получился бы большущий словарь.
А тогда Лёнька думал лишь об одном: «Будут продолжать лупить или нет?»
У папы рука сильная. Лупил он врунишку от души, несмотря на предварительно проведенную душещипательную профилактическую беседу. Ох и орал же Лёнька! Но это больше для виду. Особой боли он не прочувствовал. Это он орал для того, чтобы разжалобить материнское сердце. А мама его и пожалела. Вырвала орущего сыночка у папы из рук, прижала к себе, унесла в кровать и всё приговаривала:
– Ты же не будешь так больше? Ты же у меня самый лучший? Солнышко золотое моё, ну успокойся, спи.
И в таких ласковых и тёплых руках мамы Лёнька заснул.
А утром, когда он без опоздания, почти самый первый влетел в класс, Свисток ехидно со своей парты прошептал:
– Ну, что. Досталось? Так тебе и надо, больной.
Леонид Владимирович и сейчас иногда болеет, но всегда возникает вопрос. А стоит ли так сильно изображать болезнь?
Если болезнь не так серьёзна и можно, взяв себя в руки, перенести её, то, наверное, это стало результатом той папиной взбучки, навсегда отбившей охоту к симуляции. А такой взбучки уже никогда больше не будет, потому что папы нет. А так бы иногда хотелось услышать грозный папин голос, которым он учил своего сына премудростям жизни.