Алексей Макаров – Курсантские рассказы (страница 16)

— И сколько же лет прошло после выпуска? — продолжал интересоваться парнишка.

— Сорок пять, — вместо Олега ответил кто-то из радостной группки выпускников.

— Ого! — только и вырвалось у курсанта.

— Это тебе не «ого». Это тебе ого-го! — поправил его Олег и присоединился к друзьям, весело обсуждающих встречу.

Вася Гусев с Толиком Власенко, организаторы всех предыдущих встреч, следующим номером программы запланировали посещение небольшого кафе.

Вот там-то и продолжились беседы и воспоминания, присущие таким встречам.

Иные истории выслушивались внимательно и обстоятельно, а другие со смехом и прибаутками. Но каждая из них сопровождалась жаркими обсуждениями и воспоминаниями.

Все хотели что-то сказать друг другу и рассказать то самое, что, как они считали, являлось самым ярким и запоминающимся в их курсантскую бытность.

В середине дебатов, друзей прервал Гена Шолохов.

— Да, окончание плавательской практики — это, конечно, знаменательное событие, — начал он свой рассказ, от которого все притихли, сосредоточив на нём внимание. — Это поймёт каждый из нас. Ведь после ротной дисциплины, командиров и старшин, всегда хочется вольницы, а особенно, когда за тобой никто не следит и ты чувствуешь себя свободным, как птица в полёте.

Так и у нас получилось. Практику мы проходили на разных судах, но, когда встретились в роте, то решили пойти и отметить такое знаменательное событие.

Денег, как всегда, оказалось в обрез, поэтому решили в первом гастрономе, что напротив памятника Борцам за власть Советов на центральной площади, набрать вина и там же его изничтожить.

Сказано — сделано. Вино в виде болгарской «Варны» приобрели и, зайдя на косогор за памятником, употребили.

В те времена сквер за памятником уже снесли и пространство справа от него готовилось к какой-то грандиозной стройке. Поэтому привычка отдыхать в сквере осталась, а место, где обычно отдыхали горожане, уже отсутствовало. Вместо сквера остался только покрытый зеленью косогор, с которого прекрасно просматривался тридцать третий причал и стоящие на отстое суда, со знаменитой «Якутией», приспособленной под гостиницу.

Посидели, поговорили, каждый из нас рассказал о приключениях во время практики, а когда настроение поднялось и винишко закончилось, то решили пойти в Большой парк на танцы.

Но вино рвалось наружу, а туалеты, как и сейчас в этом районе, отсутствовали, — и Гена, понимающим взглядом окинув нас, продолжил: — И такой дружной компанией мы подошли к огроменному памятнику Борцов за власть Советов и выстроились у него со стороны, не видной с площади.

Неожиданно откуда-то выскочил пузатый, как колобок дядька, да как заверещит:

— Вы что это тут вытворяете, бесстыдники? Вы почему оскверняете жертвы революции. Они, понимаешь ли, Советскую Власть на Дальнем Востоке устанавливали, а вы их тут поливаете чёрт те знает чем!!! Немедленно прекратите безобразие и покажите ваши курсантские билеты! Я с вами разберусь, и вы у меня не то, что заграницы, вы у меня и училища больше никогда не увидите!

Конечно, мы оделись по гражданке по выходу из училища, но Славик с Юриком были во фланках. Юрик в белой, а Славик в парадной, где на рукаве светилось три сопли и красный флажок над ними.

Сведущему человеку становилось сразу понятно, что мы курсанты и к какому училищу принадлежим. Наверное, этот дякус и являлся таковым.

Но откуда мы знали, кто это такой и чего это он там верещит у памятника. Поэтому в выражениях не постеснялись и послали его подальше, чтобы он не прерывал важного процесса, на котором в данный момент происходило наше полное сосредоточение.

Но от такого ответа колобок ещё больше разверещался, руками размахался и сыпал угрозами направо и налево.

В нашей группе отдыхающих находились и Вовка с Серёгой. Вы помните их, конечно, — Гена вновь осмотрел нас, надеясь, что мы его понимаем. — И насколько вам всем известно, что Вовку от Серёги отличить практически невозможно, настолько они похожи друг на друга. Я прожил с ними в одном кубрике два года и то порой их путал.

Вовка у братьев считался за старшего, потому что родился на несколько минут раньше и всегда являлся заводилой во всех мероприятиях. Серёга тот был более покладистый и рассудительный, а Вовке везде трынь трава по пояс и любое море — лужа. Поэтому Вовку слова этого шарика в шляпе задели за самое живое и он, подойдя к кричащему мужику, мирно поинтересовался:

— А чего это ты тут падаль подзаборная разверещался? А не пошёл бы ты лесом, а то я тебя сейчас по такому эротическому маршруту отправлю, что ты потом об этом всю жизнь жалеть будешь. — Ну, или что-то примерно в таком разрезе.

Подкорректировал сам себя Гена.

— Сейчас уже по прошествию стольких лет, об этом разве упомнишь… Но на мужика слова Вовки произвели совсем противоположное впечатление и он, вместо того чтобы успокоиться и свалить, как подскочит к Вовке, да как вновь заверещит:

— Да я тебя сгною, да ты у меня на коленях будешь прощения просить за такие выходки… — ну и так далее в таком же ключе.

Вовка, внимательно выслушав обещания дякуса, вновь с ним не согласился и уже эмоциональнее ответил:

— А не пошёл бы ты… — ну и обрисовал точный маршрут следования этому принципиальному гражданину, а в подтверждение своих слов, чтобы тот так сильно не выступал, срезал торец у этого правдоискателя.

Мы и охнуть не успели, как пятки дякуса задрались и он, что звезда на морском дне, распластался на взрыхлённой земле газона.

Вовка ещё подошёл к нему, наклонился и, убедившись, что дякус живой, махнул нам рукой:

— Пошли на танцы. Чё тут торчать?

Отойдя метров на пятьдесят, мы вновь услышали неприятный голос толстяка, который обещал нам всяческие пакости типа, что он нас всех найдёт и что мы за своё хулиганство ещё поплатимся. Но мы уже не обращали ни на что внимания, а держали путь в Большой.

Кстати, вечер провели прекрасно. Девчонки, музыка, танцы. Что ещё надо курсантам после трёхмесячного нахождения в море?

На следующий день началась учёба и этот инцидент как-то сам собой забылся.

Процесс жизни в роте пошёл своим чередом. Подъём, зарядка, завтрак, учёба, обед ну и так далее.

Конечно, трудно привыкнуть к этому после вольницы на практике, но со временем мы в этот процесс начали втягиваться.

Неожиданно пронеслась новость, что начальник ОРСО по утрам проводит проверку всех рот, пришедших с практики. Ну проверяет, так проверяет. Мы понимали желание строевого офицера, вернуть нас в лоно альма матер и выбить анархию, поселившуюся в наших юных мозгах, увидевших прелести судовой жизни и заставить вновь стать настоящими курсантами, которые ходят строем, чеканя шаг и дружно орут: «Здравия желаем товарищ подполковник».

О том, что нас ждёт проверка самим начальником ОРСО на одном из построений довёл до нашего сведения командир роты и пообещал выбить из нах весь дух вольницы.

Тот день ничего особенного не предвещал. Он начался обычно.

Рота, как обычно, построилась в коридоре к отбытию на завтрак. Но тут на построение пожаловал начальник ОРСО Константин Игнатьевич Пивоваров. Рядом с ним крутился маленький кругленький дякус, который повстречался нам у памятника на площади.

Я как увидел его, так мне аж дурно стало от нехороших предчувствий.

Вовка в тот день находился в наряде. Он с дежурным по роте и всем нарядом уже ушёл в столовую накрывать столы на завтрак. Поэтому в строю стоял только Серёга. Обычно братья всегда держались вместе и на занятиях, и в нарядах. Но сегодня из-за какой-то неразберихи их поставили в наряд на разные дни.

При входе начальника ОРСО в роту командир доложил ему о готовности личного состава пройти на завтрак, но Константин Игнатьевич прервал его и, поздоровавшись с нами, объявил:

— Ко мне обратился инструктор по образованию горкома КПСС…

Гена окинул нас взглядом, пытаясь объяснить должность кругленького дякуса:

— Ну или что-то в этом роде. Короче, какая-то шишка из горкома. Точно я не помню какая. — И продолжил уже торжественным голосом, подражая начальнику ОРСО:

— Этот товарищ утверждает, что какие-то курсанты осквернили память жертв революции в самом центре города и оскорбили лично его, когда он делал им замечание. Сейчас этот товарищ, — Константин Игнатьевич сверху вниз посмотрел на мельтешащего где-то у его ног колобка, — обойдёт строй и осмотрит его на предмет выявления нарушителя.

И они пошли.

Я стоял в первом ряду и когда на мне остановился злобный взгляд маленьких жёстких глазок представителя горкома, то у меня внутри даже что-то ёкнуло. Ведь и я присутствовал там при тех знаменательных событиях и значит политическая подоплёка, подводимая под оскорбление жертв революции, могла коснуться и меня и остальных парней, участвующих в том знаменитом мероприятии.

Но взгляд инструктора прошёл мимо меня и остановился на Серёге, стоящего сразу за мной.

— Вот он, этот злодей! — чуть ли не выкрикнул колобок, ткнув пальцем в Серёгу.

Серёга от его жеста только ошарашенно пробормотал:

— Да не было меня там у этого памятника и ничего я там не осквернял…

Но начальник ОРСО распорядился по-своему. Он громко скомандовал:

— Курсант! Выйти из строя! — что Серёга и сделал, а потом жёстким голосом обратился к колобку: — А Вы не ошибаетесь? — Пивоваров испытующе посмотрел на колобка. — Я хорошо знаю этого курсанта и уверен, что он на подобные гнусности неспособный. Тем более, что отец его офицер.