Алексей Лукшин – Убей в себе дъявола (страница 1)
Убей в себе дъявола
Алексей Лукшин
© Алексей Лукшин, 2026
ISBN 978-5-0069-0251-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
УБЕЙ В СЕБЕ ДЬЯВОЛА
Глава I
Чистый, прозрачный после дождя воздух работал как линза, выталкивая на середину улицы два новых здания.
Около них, в ярком свете солнца, на фоне старых городских домов, сияла ненастоящая, наглая чистота.
Ровный асфальт, жалкие зелёные проплешины газона, вздувшиеся почки немногих деревьев – всё это создавало иллюзию ухоженного мира.
Рядом, извиваясь, разбегались узкие вонючие улочки – кривые коридоры между покосившимися домами.
На огромной территории, огороженной забором из металлических прутьев, ровными рядами стояли с десяток машин.
Открылся шлагбаум, и под ним на площадку въехал дорогой автомобиль. Он двигался медленно, водитель искал место.
Выбрав свободный пятачок, автомобиль увереннее прибавил газ, но тут же дёрнулся и замер. Место было занято стаей голубей, расхаживающих по асфальту.
Птицы переваливались с лапы на лапу, встряхивали головами, вытягивая сизые шеи.
Сквозь ровный шум мотора, если прислушаться, прорезался частый, сухой стук – голуби били клювом об асфальт.
Автомобиль медленно приближался, но птицы не замечали его, продолжая свой размеренный променад. Вздрагивали, изгибали шеи – будто старались свернуть их сами себе.
Железный монстр подполз вплотную. Вместо того чтобы разлететься, голуби лишь нехотя, по одному, подпрыгивали, взмахивали крыльями и отступали на шаг, уступая натиску непонятного существа. Без тени страха.
Машина остановилась. Из неё вышел Семён Светлов. Он встал и окинул взглядом птиц, отступивших всего на метр. Переводил взгляд с одной на другую, пока не оглядел всех.
Птицам не мешало соседство машины. Так же равнодушно они отнеслись и к человеку, удостоившему их вниманием. Продолжали клевать невидимые крупицы, поцокивая коготками.
В окне второго этажа, в кабинете Семёна, вырисовывался неподвижный силуэт человека со скрещёнными на груди руками. Тот тоже наблюдал за голубями, заворожённый.
Взгляд иногда притягивает вода или огонь. Его же манили эти птицы.
«Стальные нервы. Или просто глупость», – подумал он.
За его спиной в кабинете висела сплошная стена табачного дыма. Время от времени сквозняк из открытой форточки шевелил уже не голубое, а серое, мутное облако. Спёртый воздух, словно призрак, выписывал кренделя.
В кабинете в разных углах сидели несколько человек.
Один из них – краснолицый и упитанный Алексей Рязанцев. Его налитые щёки пылали, как половинки спелых томатов, готовые лопнуть.
Когда-то он был компаньоном Семёна. Разногласия, а точнее – желание Рязанцева быть свободным, положили конец их партнёрству.
Семён считал, что рынок требует жёсткого руководства, а не работы «по старинке».
Теперь Рязанцев был одним из мелких поставщиков Семёна. В остальном отношения оставались прежними.
Его офис был в соседнем кабинете. На правах старого друга Семён не брал с него арендной платы.
По сути, в работе мало что изменилось, кроме одного: исчезла былая зависимость Рязанцева, а вместо неё пришла его финансовая обязательность.
Никаких отсрочек по платежам, как раньше, теперь не было. Хочешь дешевле – деньги вперёд. Такие рабочие моменты обоих устраивали.
Тарас, рыжий и коренастый очкарик, был нынешним компаньоном Семёна и владел тридцатью процентами акций.
В руководство компанией он не лез. Был умелым исполнителем, выполнявшим поставленные задачи. Не устраивал интриг и пресекал любые попытки обойти шефа. На предложения конкурентов не велся. Хорошо знал дело и, кажется, был доволен жизнью.
Крупная челюсть и тонкие губы в серьёзных разговорах придавали ему властный вид – полезный для защиты интересов компании.
Сейчас он просматривал документы, отстукивая карандашом по столу. Время от времени вставлял в общий разговор меткую фразу своим чётким выговором.
Эдик Светлов, младший брат Семёна. Светловолосый и голубоглазый модник. Безвкусный и не понимавший границ дозволенного, он напоминал Муху-цокотуху.
Его искусственность в поведении уже не считалась пороком – лишь чрезмерной угодливостью. Но с посторонними он менялся до неузнаваемости. Как любой мелкий человек, он состоял из мелочей, что и было его сутью. Таких, как знали деловые люди, быстро распознавали и отторгали.
По настоянию родителей этот самоуверенный бездарь работал в компании брата. Семён, не споривший с родителями, в конце концов уступил. Взял он и отца-пенсионера, назначив его мелким директором.
Тот воровал по мелочам со своего же склада, но при этом имел лицо человека высшей порядочности. Зато мог работать с утра до ночи. Видимо, в этом был для него свой резон.
Пока брата не было, Эдик восседал в его кресле, примеряя на себя роль главы компании.
Возле окна, как старый холостяк, стоял одинокий стул. Возле него – Андрей Философ.
Прозванный так за глаза. Вслух так не называли. Разве что для уточнения: «Какой Андрюха?» – «А, Философ!»
Андрей Филосов был закадычным другом детства Семёна. Из тех, чьё досье лучше не изучать при свете дня.
Сейчас он стоял спиной ко всем и смотрел в окно. К компании и бизнесу он не имел никакого отношения. Кредо этого на вид успешного человека (хотя его истинное положение было загадкой) – любая работа, лишь бы не работать. И он с этой задачей справлялся успешно.
В этот момент все, развалившись на стульях, со скептическими улыбками слушали историю Рязанцева. О том, как он в составе профессионального коллектива выступал в Греции на Международном фестивале народного танца.
– Туристы с острова Левкада и окрестностей стекались вечерами на представление, разнообразя отдых созерцанием симпатичных участниц из разных стран.
А к полуночи все артисты, как и все остальные, высыпали на променад вдоль моря, шляясь из одного переполненного клуба в другой. Но иногда они надевали национальные костюмы, и тогда их радостно узнавали приезжие.
Рязанцев повернулся к слушателям лицом и старательно делился воспоминаниями, словно был на сцене Театра одного актёра.
– Фестиваль… – словно вступительным словом он приковал внимание слушателей и замолчал, мысленно возвращаясь в тот вечер. – Сумерки. Площадь забита людьми. Софиты ярче солнца. За кулисами – то напряжение, когда нутром чувствуешь, как воздух сотрясается от ожидания. Всё, выход. Следующий. Следующий… – Он сокрушённо закачал головой, изображая упадок сил. – А мы… – Рязанцев набрал в грудь воздуха, – так накануне напились, что плавно перешли в утро, похмелились, дотянули до обеда и… – он закрыл глаза, ставя точку в той пьянке, – только потом легли спать.
Как опытный рассказчик, он сделал паузу.
– Через несколько часов – концерт, – Рязанцев сделал испуганное лицо, – а у меня словно кости от мяса отделились. Печень, почки, селезёнка трясутся, как холодец. Двигатель, как говорят водители, троит.
Разыгрывал или нет, но он, кажется, действительно побледнел.
– Я как подумаю о танце – меня в пот бросает. А выходить надо. Всё, думаю, пропало. И вот наш выход. Все разминаются, подходят к кулисам. А я стою, ни жив ни мёртв. Сердце колотится. – Рязанцев приложил руку к груди. Рука вздрагивала в такт его словам. – Тук, – его рука дёрнулась. – Жду следующего. Тук-тук, – комментировал он.
– Волосы дыбом. Понимаю: умру. Умру на сцене, а не хочу.
Лицо рассказчика исказила гримаса мученика.
– Цепляюсь за жизнь. – Он замер.
– Слышу: нас объявляют. Разобрал только: «Ансамбль народного танца „Калинка“». Да ещё «Россия».
Оглядев слушателей, Рязанцев сделал вид, будто что-то ищет. Никто не сомневался: он пересказывал всё в той же последовательности, в какой пережил.
– Смотрю – передо мной человек с плакатом на тонкой палке выходит. Написано: Russia. Я все силы собрал и машу ему: иди сюда, да-да, подойди! – Указательный палец повторил то подзывающее движение.
– Он не понимает. Таращится на мой палец. А мне-то что? Я у него из рук – хвать плакат! И говорю: всё, иди. Потом отдам. Станцуем только.
Вышли на сцену, а я – краешком, да в сторонку. Встал с самого края, перед зрителями. Весь в поту. Мокрый, хоть выжимай. Перед собой плакат выставил, лицо кирпичом сделал, никого не вижу, не слышу. Уперся взглядом в безоблачное греческое небо и думаю: «Пусть что хотят делают, не сойду».