Топологическая морфе в переводе на язык логоса дает качество, или акциденцию: акцидентально-качественный момент логоса и предметной сущности имени (139). Чем больше погружается сущность, или смысл, в «иное», тем все более и более теряет он свои смысловые свойства. Не сила и акциденции бытия уменьшаются, но именно само бытие все меньше и меньше бытийствует, все меньше и меньше становится бытием и смыслом (167).
1. Анализ (183, 215); вместо наивного и нерасчлененного взгляда, феноменология и диалектика дает анализ, весьма внимательно продумывающий каждую мелочь проблемы (191); анализ слова как систематическое проведение общей феноменологии в интересующих нас проблемах мысли и слова (200); анализ того (слова. – В.П.), что охватывает весь мир (196); анализ предметной сущности имени дал нам следующие слои в этой сущности (129); анализ наш дал абсолютный меон, «иное», – меон в модусе осмысления, сущность или смысл, без меона, и апофатическую стихию сущности (201); анализ эйдоса (220). Тут мы подходим к последнему фундаментальному различению, существенно важному для всего нашего анализа, именно к различению эйдоса и логоса (130); идея в слове становится понятной только в связи с ноэмой, и анализы обеих сфер существенно связаны один с другим (70); анализ значений как значений, форм слов как форм слов, звуков как звуков, не есть никакая психология и ни от каких психологических законов не зависит (235); не может быть никакой психологии мысли, равно как и логики, феноменологии и онтологии вне анализа слова и имени. В слове и имени – встреча всех возможных и мыслимых пластов бытия; и еще не было дано достойного анализа имени (200); диалектическая мысль анализа… На анализе слова должно возникнуть и учение о разделении наук (195); в центре нашего анализа полагали сущность (161). Мы вывели наши принципы слова из анализа самого разума (181).
1. Обще-феноменологический и диалектический анализ имени и мысли (224); предварительный диалектический анализ (165); логический анализ конкретной сущности данного мифа (53); имманентный анализ его (т.е. музыкального произведения. – В.П.) форм, внешних и внутренних (152). С него (т.е. человеческого слова. – В.П.) мы начали наш эмпирически-описательный и потому слепой анализ, к нему мы и пришли теперь опять, исследовавши в отдельности природу всех тех понятий, в отношении к слову, о которых мы тогда говорили лишь описательно, констатирующее, и которых подвергали лишь предварительному анализу (177); основной анализ типов энергии (197); сводка всего предыдущего анализа (170).
2. Наш анализирующий рассудок (117). Проанализировать слово до конца значит вскрыть всю систему категорий, которой работает человеческий ум (173); необходимо проанализировать чистую ноэму, имея в виду взаимно-независимую деятельность предметной сущности как таковой и нового ее определения, полученного ею в слове (69); раз должна идти речь о степенях чего-то и раз это что-то все равно попадает в поле зрения нашего анализа, то ясно, что лучше уже просто говорить, что мы анализируем это что-то сначала в его существе, потом в его многоразличных проявлениях (175); эйдос проанализировали в «горизонтальном» и «вертикальном» направлении (214).
Аналогия как средство к уяснению истины (213); «логический» аналог диалектической природы диалектического эйдоса (153); логосовые аналоги символа и факта (150).
Диалектика покажет, что единое и многое есть логически необходимое противоречие, антиномия, ибо одно не может быть без многого и требует его, а многое само необходимо есть нечто единое, и что это противоречие необходимо примиряется и синтезируется в новой категории, именно в целом (43). Отсюда получаются для абстрактного ума антиномии, которые для диалектики суть необходимые звенья единого целого (165). Для «логического», т.е. формально-логического, сознания эйдетическая цельность необходимым образом распадается на антиномии. Таковы эти антиномии абсолютной единичности и множественности, вечности смысла, движения его (154); идея и ноэма связаны законом диалектической антиномики (188); подробно развитая антиномика возможна только при условии подробно же развитой диалектики (165); указаны антиномии, возникающие на лоне чистой диалектики, т.е. относящиеся к ноэтической логике. Наполните их тем или другим опытом, религиозным или атеистическим, и начните говорить не о понятиях, но об именах, т.е. о существах и вообще о том, что вашему опыту представляется как подлинно живое и реальнейшее, и вы получите вместо чисто ноэтических антиномий – мифологические антиномии (216 – 217). Примерные антиномии (165); антиномии религиозного сознания (165).
Это (т.е. эйдетически-сущностный логос. – В.П.) – та антитеза к апофатическому моменту, без которой немыслимо вообще выхождение от апофатики к эйдетике (159); антитезис (165 – 166).
1. Сущность и апофазис. Апофатический момент в предметной сущности слова (123); в сущности заключены моменты: апофазис (225), апофатическая стихия сущности (201). Сущность начинается с апофатического момента. Сущность насыщена смыслом и бытием, и из недр ее бьет неистощимый ключ ее жизни и все новых и новых определений. Насколько плоско, неумно и ограниченно рассечение сущности на отдельные понятийные моменты, настолько необходимей признание в сущности прежде всего апофатического момента, бьющегося и трепещущего в ее глубине и неустанно проявляющегося в новых и новых манифестациях явленного лика. Такова живая сущность. Но остаться на стадии такого апофатизма значило бы впасть в мертвящий агностицизм, который также туп и безжизненен, как и грубый рационализм (162); наиболее глубокий и скрытый слой (в сущности. – В.П.) – апофатический; момент явленности этого апофатического икса в определенных смысловых данностях, или символах (в широком смысле): схемной, морфной, или топологической, эйдетической, символической (в узком смысле) и мифической (т.е. интеллигентной) (129); можно смотреть на сущность апофатически (225).
2. Апофатический момент слова, имени. Способ явленности сущности в имени (логос, эйдос, апофазис) (174). Наша диалектика, поскольку она – в свете энергий сущности, есть символическая диалектика. За ней кроется некий неразгаданный икс, который как-то дан в своих энергиях, потому что иначе это были бы энергии неизвестно чего, но который вечно скрыт от анализа и есть неисчерпаемый источник для все новых и новых обнаружений. Чем сильнее проявлена эта тайна, тем символичнее рождающийся образ. Такова эта диалектика жизни, столь расходящаяся с обычным абстрактно-метафизическим умонастроением. Чем менее проявлено неявляемое, тем более и понятно, и просто то, что явилось; чем более проявлено неявляемое, тем сильнее оно постигается и переживается, но тем загадочней и таинственней то, что явилось. Вся эта логика мифа, или символа, возможна только благодаря апофатическому моменту в предметной сущности слова. Чем больше нагнетен этот момент в слове, тем оно более охватывает смысловых возможностей, оставаясь по структуре самым обыкновенным словом. Возникает необходимость определения той лестницы значений эйдоса, которая возникает в меру нагнетенности в слове апофатического момента. Это – та или иная степень символичности бытия, или выраженности предметной сущности имени (123 – 124).
3. Апофатизм и эйдос. Это – особым образом насыщенный эйдос, и это – подлинная форма проявления апофатического момента (125). Апофатическая стихия явила себя в эйдосе (129); эйдос – сущность апофатического икса (131); антитеза к апофатическому моменту, без которой немыслимо вообще выхождение от апофатики к эйдетике (159). Эйдос сам по себе не апофатичен, строго говоря, и в нем есть апофатизм, если мы постараемся найти ту перво-единую и абсолютно-неразличимую точку, из которой развертывается весь эйдос. Но в символе апофатизм гораздо богаче и ярче (127).
4. Апофатизм и символизм. Апофатика предполагает символическую концепцию сущности (163). Символ только и мыслим при условии апофатизма, при условии бесконечного ухода оформленных познаваемых сторон эйдоса и неисчерпаемость и невыразимость первоисточника всего в нем оформленного и осмысленного (127); символизм есть апофатизм, и апофатизм есть символизм (128); символизм – явление в строгих очертаниях апофатической сущности (163); символ и есть неисчерпаемое богатство апофатических возможностей смысла (127); символизм и апофатизм суть едино (129).
5. Апофатизм и логос. Но не значит ли это, что апофатический момент сам по себе требует логоса – до второго определения сущности? (155)
6. Апофатический момент в человеке. Как бы мы ни ограничивали своих познаний, но, поскольку мы, живые люди, имеем общение с живым человеком, мы знаем его с гораздо более внутренней стороны, чем внешность. Мы чувствуем в нем этот скрытый и никогда не проявляемый до конца апофатический момент, который вечно оживляет этого человека, посылает из глубин его сущности наверх, на внешность, все новые и новые смысловые энергии. И только благодаря этому человек, с которым мы общаемся, – подлинно живой человек (162).
Имя предмета – арена встречи воспринимающего и воспринимаемого (67). Тайна слова в том, что оно – орудие общения с предметами и арена интимной и сознательной встречи с их внутренней жизнью (68). В ноэме должна быть арена встречи адекватного понимания с адекватно понимаемым. Назовем эту арену полного формулирования смысла в слове идеей (70).
