Алексей Легендин – Шум Первопортового Камня (страница 8)
Вот оно. Корень. Откуда в нём эта тоска по тишине и одновременно страх перед ней. Он вырос в пустоте и теперь искал её же, но наполненную смыслом.
– А ты не устанешь? – спросил он вдруг, не глядя на меня.
– От тебя? – улыбнулась я. – Нет. Ты не тяжёлый. Ты просто… громкий внутри. А снаружи тихий. С тобой спокойно.
Он прислонился головой к моему плечу, и мы сидели так, пока последняя полоска света не угасла за горизонтом, а Неспящее Море не начало свой ночной, тёмный гул. Но здесь, в нашем старом сарае, под шёпот сена и ветра, он был не страшен. Он был просто колыбельной. А я качала своего большого, непутёвого ребёнка, и мне было за него спокойно. И очень просто.
Воздух в Зале Совета Гильдии Звуколожцев был густым и тяжёлым, как ртуть. Он не просто стоял – он вибрировал, наполненный низкочастотным гулом, который исходил не от Моря, а от самих стен. Стены здесь были не из камня, а из спрессованного звука, обработанного особым образом, и они постоянно пели свою монотонную, подавляющую песню. Это место напоминало мне утробу какого-то гигантского механического кита.
Старейшины, пятеро мужчин и две женщины, сидели за полукруглым столом из чёрного, отполированного до зеркального блеска дерева. Их лица были масками невозмутимости, но глаза, холодные и оценивающие, выдавали напряжение. Я стоял перед ними, чувствуя себя капитаном, вызванным на ковёр к адмиралам после провальной миссии. Разница была лишь в том, что эти адмиралы могли не просто разжаловать, а стереть в звуковую пыль.
– Волков, – начал самый старший, Эраст, его голос был похож на скрип ржавых петель. – Отчёт. Нам нужен прогресс.
– Прогресс есть, – ответил я, держа спину прямо. – Я установил контакт с вдовой. Она в курсе существования дневника. Я подбрасываю ей информацию, создаю ощущение, что мы вместе ищем разгадку тайны её мужа.
– Ощущения нас не интересуют! – резко вступила одна из женщин, Зоя. Её пальцы с длинными, острыми ногтями барабанили по столу, издавая едва слышный, но раздражающий щелкающий звук. – Нас интересует Камень! Ситуация выходит из-под контроля. Вы же слышите?
Она махнула рукой, и стена за её спиной на мгновение стала прозрачной, открыв вид на город. Но это был не обычный вид. Это была звуковая картограмма Ново-Троицка. Большая часть города пылала алыми и оранжевыми пятнами – зоны акустического хаоса. Вент-артерии в районе Старого Дока пульсировали ядовито-зелёным светом. Случайные, неконтролируемые звуковые выбросы участились втрое за последний месяц. От них люди получали мигрени, у животных начиналась паника, а стёкла в домах трескались.
– Частотные сдвиги достигли критических значений, – сухо констатировал другой старец, по имени Игнатий. – Резонансные контуры, которые удерживали городскую звуковую матрицу в равновесии, разваливаются. Сергей Сомов был ближе всех к пониманию природы Первопортового Камня. Его записи – это не просто учёные выкладки. Это, возможно, последняя инструкция по предотвращению коллапса.
– И что? Вы хотите, чтобы я выкрал у неё из-под подушки несуществующие черновики? – я позволил себе усмехнуться. – Вера Сомова – не дура. Она почувствует давление и захлопнется как раковина. Нужен тонкий подход.
– У нас нет времени на тонкости, Волков! – голос Эраста загремел, и воздух в Зале содрогнулся. – Камень – это не просто артефакт. Это стабилизатор. Сергей понял, как с ним взаимодействовать. Мы – нет. Мы лишь научились пользоваться отголосками его силы, как дикари, использующие батарейку, чтобы разжечь костёр. Но батарейка садится. И если мы не найдём способ её перезарядить или не найдём источник, город погрузится в хаос, по сравнению с которым ваши портовые драки покажутся детским утренником.
Мне нечего было им ответить. Они были правы. Я видел отчёты. Скорость деградации звукового ландшафта увеличивалась в геометрической прогрессии.
– У вас есть неделя, Волков, – Зоя скрестила руки на груди. – Активнее воздействуйте на вдову. Шантажируйте, соблазняйте, подкупайте – нам всё равно. Нам нужен ключ к дневнику Сергея. И нам нужен Камень.
Меня выпроводили из Зала. Давление, которое я чувствовал на плечах, теперь стало осязаемым, как чугунная плита. Они не шутили. Неделя. После этого они найдут другие методы. Более грубые. И Вера с её сыном могут оказаться в эпицентре бури.
Я сел в свою машину – старую черную иномарку, огромную, как линкор. Мне нужно было действовать. Быстрее. Решительнее. «Активнее воздействовать». Фраза вертелась в голове. Шантаж был рискованным. Подкуп… на что можно подкупить женщину, которая живёт в мире книг и воспоминаний? Оставалось соблазнение. Не грубое, а изощрённое. Игра на её одиночестве, на её тоске по сильному плечу.
Я заехал в лучший цветочный магазин города. Выбрал букет – не банальные розы, а что-то сложное, изысканное, с тропическими цветами необычной формы и цвета. То, что заставит её почувствовать себя особенной. На маленькой, плотной карточке я написал: «Вера. То, что началось в «Зерне», не должно закончиться там же. Сегодня. 19:00. 7-й причал. А.».
Я привязал карточку к стеблю самого длинного цветка. Седьмой причал был старым, полузаброшенным, но с него открывался панорамный вид на Неспящее Море и острова. Это было романтично, немного опасно и точно запомнится.
Я нанял подростка-посыльного – тощего, прыщавого парнишку в наушниках, который выглядел как воплощение невинности. Чтобы проконтролировать доставку, я проехал мимо здания «СловоГрада» как раз в тот момент, когда он, с огромным букетом в руках, исчезал в подъезде.
Притормозив, я бросил взгляд наверх, на окна. И замер. В окне кабинета Веры, того самого, где я с ней впервые говорил, на подоконнике стояла Алёна. Уборщица. Она мыла стекло с внешней стороны, и её короткая рабочая юбка задиралась ещё выше, обнажая загорелые, сильные бедра. Она тянулась к верхнему углу, и движение было полным безмятежной, животной грации. Это было настолько неожиданно и откровенно, что на секунду я отвлёкся от дороги.
Именно в этот момент с тротуара прямо под колёса вышла старуха с петухом. Я резко ударил по тормозам. Шины взвизгнули. Старуха отшатнулась, не выпуская поводка. А петух, испуганный визгом покрышек, с громким, негодующим кукареканьем прыгнул в сторону – прямиком к тому самому ясеню, где…
И тут я его увидел. Льва Хлудова. Писателя. Он стоял за деревом, прижавшись к стволу, и петух, оказавшись прямо перед ним, снова закукарекал, теперь уже указывая на него, как на соучастника происшествия. Лицо Льва выражало паническое смущение.
Мой взгляд снова метнулся к окну. Алёны уже не было на подоконнике. Я ещё немного постоял, глядя на окно, но Алёна больше не появлялась. Потом медленно поехал, и в зеркало заднего вида увидел, как она, уже стоя на тротуаре, подходит к дереву, за которым прячется писатель. На её лице была смесь жалости и задора.
Кусок пазла встал на место. Писатель влюблён в уборщицу. Смешно. Жалко. И… потенциально полезно. В мире, где информация – валюта, даже такие глупые романы могут пригодиться… И тут в моей голове зашевелилась, ещё не оформившаяся смутная идея, а не использовать ли этого писаку для написания дневника Сомова?
Я ускорился, оставляя эту комедию позади. Сейчас моей главной целью была Вера. Букет, приглашение на причал… это был правильный ход. Нужно было сыграть на её чувствах, на её усталости, на её желании найти опору. Я должен был стать для неё той скалой, о которую разбиваются все волны. А потом, когда она доверится мне полностью, аккуратно вынуть из её рук ключ к той силе, что могла спасти или уничтожить этот безумный город. Всё остальное – писатели, уборщицы, петухи – было просто шумом. Фоном. А я привык не обращать внимания на шум.
Я прождал на 7-ом причале целый час, но Вера так и не появилась…
Вечерняя тишина в «СловоГраде» после окончания рабочего дня была не такой как ночная домашняя. Дома она была густой, как сироп, в ней плавали обрывки дня, голос Марка, призраки воспоминаний. Здесь же тишина была стерильной, вымороженной. Она не жила, а консервировала пространство, превращая его в музей собственной неуверенности. Я сидела в своем кабинете, уставившись на букет.
Он был нелепым и прекрасным. Абсурдным всплеском тропического безумия посреди серого кабинета, заваленного макулатурой. Стрелиции, похожие на диковинных птиц, готовых взлететь, какие-то лиловые орхидеи с губчатыми лепестками, зелень, напоминающая то ли папоротник, то ли морские водоросли. Эта композиция пахла не теплицей, а оранжереей в другом измерении. И она была кричаще безмолвна.
Я ждала.
Каждая секунда, отмеряемая тиканьем настенных часов, растягивалась в резиновую ленту томительного ожидания. Я дописывала отчеты, которые можно было дописать завтра. Перекладывала бумаги. Подходила к окну и смотрела на зажигающиеся один за другим огни города. Гул Неспящего Мора к ночи становился более сочным, он вползал в уши тягучей, маслянистой массой. Обычно он меня раздражал, но сегодня был лишь фоном для моего внутреннего смятения.
«Работа». Вот это слово, холодное и цепкое, как щупальце, снова и снова пыталось впиться в мозг. Артём Волков был не тем, кем казался. Я чувствовала это кожей. Но его интерес был реален. И мой ответный интерес – тоже. После лет суррогатного общения с графоманами, после бесконечных вечеров у детской кроватки, его присутствие было как внезапный рык дикого зверя, услышанный ночью сидя у костра в лесу. Он был силой. А мне так отчаянно хотелось на кого-то опереться.