Алексей Легендин – Шум Первопортового Камня (страница 7)

– Ну что, писатель, опять за деревом прячетесь? Не надоело?

Я вздрогнул так, что голова ударилась о ствол ясеня, и, обернувшись, увидел её. Алёна. Как она смогла оказаться с другой стороны и подкралась ко мне сзади совершенно бесшумно, словно охотник. На её лице играла сдержанная, но озорная улыбка. В её глазах не было ни осуждения, ни страха – лишь живое любопытство и капля той самой жалости, что может спасти или добить.

– Я… это не… я просто… – я начал заикаться, чувствуя, как горит всё моё лицо и уши.

– Тихо, тихо, – она подняла руку, успокаивающе. – Вижу же, что не за тем, чтобы денег на булку одолжить. Чего испугался-то? Я не кусаюсь. И петух тот, Зоркий его зовут, он не кусается, он просто… внимательный.

Она стояла передо мной, вся залитая золотым светом заходящего над Морем солнца, и от неё пахло свежестью, мылом и чем-то простым, вроде ржаного хлеба. И в этот миг моя выстроенная схема, мой великий замысел, вся эта мифология с Прагматиками и Визионерами – всё это разлетелось в прах перед одной простой и страшной правдой. Я пришёл к ней не как писатель к музе. Я пришёл как голодный к хлебу. Как замкнутый контур, отчаянно ищущий заземления. Как человек, ослепший от собственных мыслей и просящий поводыря.

– Алёна, – выдохнул я, отбросив все приготовленные учёные и витиеватые речи. – У меня ничего не получается. Я пишу, но это мёртвое. Я был в библиотеке, я всё знаю… и всё равно ничего не знаю. Я пытаюсь услышать… но слышу только себя. А ты… ты можешь слышать тишину. Помоги мне. Научи. Пожалуйста.

Она перестала улыбаться и посмотрела на меня серьёзно, изучающе. Её взгляд скользнул по моему лицу, по моим беспомощно повисшим рукам, по моей потрёпанной папке, где лежали мои безголосые тексты.

– Ну что ж, – наконец сказала она, вздохнув. – Раз уж петух вас раскрыл, да и тряпкой в окне махать неудобно, грех не помочь. Только не здесь. Не за деревом. Пойдёмте. Покажу вам одно место. Там тишина… она особенная. Может, и ваши буквы там оживут.

И она развернулась и пошла, не оглядываясь, с той уверенностью, что бывает только у людей, которые твёрдо знают дорогу не только под ногами, но и внутри себя. А я, не раздумывая, последовал за ней. Потому что в тот момент она была не просто девушкой из деревни. Она была единственным проводником в тот мир, который я отчаянно пытался описать, но до сих пор даже не начал по-настоящему слышать.

Мытьё окон в «Словограде» – дело небыстрое. Особенно когда там, внизу, на улице разыгрывается целый спектакль. Я ещё заканчивала с верхними стёклами, когда к издательству подкатил электро-мопед, молодой паренёк с конским хвостиком на выбритой голове, достал из большой сумки-багажника огромный букет с какими-то разными экзотическими цветами и танцующей походкой направился к подъезду. А потом я как раз принялась натирать большое панорамное стекло, когда увидела их: пожилую женщину и петуха. Они шли своей обычной дорогой, неторопливо и важно, будто совершали ежевечерний обход владений. Всегда, завидев эту парочку, я тихо радовалась. В этом городе, где все куда-то бегут, их медлительная уверенность была как глоток из чистого ручья.

И вдруг большой черный автомобиль резко со скрипом тормозов остановился, чуть не сбив женщину. Петух при этом повел себя необычно. Он вдруг взлетел, точнее подпрыгнул насколько позволял поводок, но бросился не на автомобиль, а в другую сторону, где рос старый ясень. И вот, будто по чьей-то команде, петух, которого звали Зоркий, этот проницательный птиц, вытянул шею и пронзительно, на весь квартал, возвестил о своей находке громким «Ку-ка-ре-ку». Мой взгляд скользнул чуть левее, к дереву и я увидела его – Льва, писателя. Он стоял за ясенем, вжавшись в ствол, и было так смешно видеть его длинный, нескладный силуэт, пытавшийся стать невидимкой. Он выглядел точно так же, как в тот раз на блошином рынке – потерянный и напуганный собственной смелостью. Сердце у меня ёкнуло. Сначала я подумала – может, он Вере Петровне докучает? Но нет, он смотрел не на подъезд, а как будто в никуда, или выжидал кого-то.

Бабка ухмыльнулась. А Лев… бедный, он так и замер, будто его на месте преступления взяли. Мне стало его так жалко, что аж смех пропал. Я посмотрела на него, на этого большого, умного и такого беспомощного человека, и покачала головой. «Ну и чудак, – подумала я. – Совсем от жизни отсталый».

И в тот же миг меня пронзила простая, как летний день, мысль. А ведь это он ко мне пришёл. Стоит, прячется, мучается. Значит, очень уж я ему нужна. Умные городские женщины, наверное, давно бы сочли его странным и прогнали. А я видела в его глазах не странность, а искренность. Такую, с какой в деревне парни смотрят на девушку, которая им приглянулась, – растерянно и преданно. И я поняла, что это внимание – не простое любопытство. Это оно и есть. Любовь. Немного смешная, очень робкая, но настоящая.

И сердце моё отозвалось на эту мысль не тревогой, а тихим, тёплым чувством. Таким же простым и ясным. Если человек тебя любит, ты должна быть с ним добра. И если он чего-то просит – надо помочь.

Я спрыгнула с подоконника, бросила тряпку в ведро и быстренько побежала к чёрной лестнице. Мне вдруг страшно захотелось его подбодрить. Подойти сзади, чтобы он снова вздрогнул. Мне нравилось, как он смущается, это было честнее любых городских уловок.

В коридоре я в прямом смысле слова столкнулась с пареньком курьером и нечаянно выбила букет из его рук. Он шел в наушниках, пританцовывая, наверное, в такт музыке и не смотрел куда идет, а я тоже неслась, не замечая ничего вокруг. Так что кто был виновником нашего с ним столкновения определенно сказать трудно. Он поднял букет, бросил взгляд на него, потом на меня и пошел дальше по коридору. А на полу осталась лежать одна сломанная райская птица. Я подняла цветок, но голова уже отвалилась от стебля, на котором осталась болтаться на ленточке мини открытка книжечкой.

Я вспомнила, что надо бежать к ясеню, пока Лев не ушел, машинально сунула в карман открыточку, а обломки цветка выбросила в ближайшую урну.

И вот Лев стоит передо мной, весь красный, слова выговорить не может. А смотрит на меня так, будто я не уборщица Алёна, а какая-то царица. И просит не о любви даже, а о чём-то более важном – научить его слышать тишину. Ну разве такого человека можно оставить?

Я повела его не в парк и не на набережную. Я повела его туда, где город заканчивался по-настоящему. Мы шли через задворки порта, мимо сложенных в пирамиды ржавых контейнеров, мимо складов, от которых пахло рыбой и смолой, и наконец вышли к старому, заброшенному зернохранилищу. Огромное деревянное здание, полуразрушенное, стояло на самом краю, и с его тыльной стороны открывался вид не на порт с его неоном, а на чистое, пустынное Неспящее Море. Здесь не было вент-артерий, лишь ветер гулял в щелях досок, да волны лениво лизали древние, поросшие тиной сваи.

– Вот, – сказала я, пролезла через разлом в стене и протянула ему руку, чтобы помочь войти внутрь. – Здесь самое тихое место. Шум Моря отсюда как колыбельная.

Внутри было просторно и пусто. Солнце, клонящееся к закату, пробивалось сквозь дыры в крыше широкими-широкими лучами, в которых кружилась золотистая пыль. В углу лежала огромная, почти до потолка, куча старого сена – видимо, его когда-то свозили сюда, а потом забросили. Пахло сухой травой, теплым деревом и солёным ветром.

Лев стоял посреди этого пустого зала и молчал. Он вглядывался вдаль, где море сливалось с небом в багровой полосе заката. Я смотрела на его профиль, на тонкие, нервные пальцы, сжимающие папку с рукописями, и чувствовала, как во мне просыпается что-то тёплое и сильное, почти материнское. Ему так нужна была защита. От города, от его шума, от его собственных мыслей, которые, я видела, съедали его изнутри.

Я подошла к нему совсем близко. Он обернулся, и в его глазах были те самые немые вопросы, на которые у него не находилось слов.

– Не бойся, – прошептала я. – Здесь нечего бояться.

И я поднялась на цыпочки и поцеловала его. Просто и нежно, как целуют ребенка, чтобы успокоить и приласкать. Его губы были сухими и неподвижными. А потом он ответил – робко, несмело. В этом поцелуе не было страсти, о которой поют в городских песнях. Была тихая радость и огромная всепоглощающая жалость.

Когда мы оторвались друг от друга, он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, словно увидел чудо. А я поняла. Поняла, что наши с ним отношения никогда не будут как у других. Он не сможет быть мне опорой, сильным мужчиной. Он был как ранимый, талантливый ребёнок, заблудившийся в жестоком мире. И моя роль – не быть послушной женой, а быть ему… женой-матерью. Приютить, согреть, уберечь.

Мы сели на мягкое, пружинистое сено, спиной к стене, глядя на закат. Он постепенно розовел, потом багровел, окрашивая всё вокруг в медные, торжественные тона.

– Расскажи мне о своих, – тихо попросила я, беря его руку в свои. Она была холодной. – О родителях. Какие они?

Он помолчал, глядя на наши сплетённые пальцы.

– Их нет, – наконец сказал он глухо. – Отец ушёл, когда я был маленьким. Мама… она всегда много работала. А потом… она просто устала. От всего. И от меня тоже, наверное. Мы жили в тишине. В такой густой тишине, что можно было задохнуться.