Алексей Легендин – Шум Первопортового Камня (страница 1)
Алексей Легендин
Шум Первопортового Камня
Часть 1
Агония, как оказалось, имеет бежевый цвет и пахнет старыми книгами и чужим потом. По крайней мере, такой она была в приемной «СловоГрада» в то утро. Я сидел, вжавшись в пластиковый стул, и пытался делать короткие вдохи. Каждый вдох приносил с собой взвесь из частичек бумажной пыли, чернильной кислоты и чьего-то отчаяния. У меня перед глазами плясали желтые зайчики – синестезия, моя вечная спутница, ловко манипулировала моей головой, передавая ей нервный трепет в кислотных тонах.
За дверью кабинета Веры Сомовой решалась моя судьба. Вернее, судьба моего романа. «Хроники Амбивалентного Равнодушия» – девятьсот тридцать четыре страницы затейливых метафор о том, как трудно быть собой, когда ты – это никто. Я писал его пять лет. Он был моим щитом от моего города, от Ново-Троицка.
А город за окном не просто стоял – он звучал. Сквозь грязное стекло просачивался гул Неспящего Моря. Это не был шум волн. Это был низкочастотный гул, похожий на гигантский работающий мотор где-то в подземном пространстве. Но исходил он именно от Моря. Он вибрировал в костях, настраивая зубы на неприятный резонанс. Иногда, по ночам, он обретал текстуру – становился жирным и липким, как мазут.
Я подошел к окну, чтобы отвлечься. Вид открывался именно тот, который я ненавидел и которым был заворожен. Ново-Троицк, выросший на берегу этого аномального водоема. Серые, облупленные здания лепились друг к другу, как ракушки на днище ржавого судна. По стенам вились, словно плющ, вент-артерии – толстые, пульсирующие трубы, по которым, как говорили, циркулировал не воздух, а сам сон города. Сейчас они издавали ровный, сонный свист.
А дальше – Оно. Неспящее Море. Вода цвета свинца и нефти. Она не перекатывала волны, а будто бы медленно, лениво кипела огромными пузырями. И на этом кипении, в дымке, поднимающейся от воды, лежали Острова.
Их было видно как на ладони. Ближайший – Остров-таверна «Последний Причал», уродливое деревянное строение на сваях, где днем и ночью тушили свечи по умершим морякам. Чуть дальше – туманный купол Острова-борделя «Алый Парус», где свет был всегда приглушенным, розовым и виноватым. Еще дальше, сияя огнями сквозь мглу, – изысканный и холодный Остров-ресторан «Зерно просвещения». Последним в этой гряде был Остров-казино «Золотое зеро», мигающий неоновой аритмией, слышимой даже отсюда, сквозь гул Моря.
Город-паразит на теле безумного озера. И я был его частью. Маленькой, но живой, пока живой, клеточкой, зараженной его шумом.
– Хлудов, заходите.
Голос Веры Сомовой словно воткнул мне между лопаток ледяную иглу. Я оторвался от созерцания города за окном и повернул голову. Она стояла в дверях своего кабинета, и вся была одним сплошным укором моей неуклюжести. Ей тридцать два года. У нее усталые глаза, в которых читались бессонные ночи, болезни пятилетнего сынишки и тонны прочитанной макулатуры. Но в этой усталости таилась стальная пружина.
Я прошел в кабинет, стараясь не сутулиться. Впрочем, особо стараться не приходилось, потому что ледяная игла всё ещё сидела у меня между лопаток. Кабинет был завален рукописями. Они лежали стопками на полу, на подоконнике, на второй, незанятой столешнице. Пахло кофе и дорогими духами, которые не могли перебить запах безнадеги.
– Садитесь, – она указала на стул, заняв место за столом, как капитан некогда шикарного лайнера, словно не замечая, что он уже наполовину затонул.
Я сел. Мой труд распластался под ее изысканной пятерней с тонкими пальцами и длинными ногтями. Толстая папка. Ее ладонь, лежала на папке как на чем-то безжизненном, и только я остро ощущал, как там пульсирует, бьется и рвется наружу сама жизнь.
– Лев, – начала она, и в ее голосе не было ни злобы, ни сожаления. Только констатация. – Это нельзя опубликовать.
Во рту пересохло. Закружилась голова. Комната залилась оранжевым светом.
– Почему? – выдавил я.
– Потому что это ни о чем. Потому что это девятьсот страниц нарциссической рефлексии, не приведшей ни к какому катарсису. Потому что это невыносимо.
Слово «невыносимо» в «СловоГраде» было профессиональным термином. Они издавали книги, которые физически трудно было держать в руках, тексты, вызывающие мигрень, сборники стихов, от которых слезились глаза. Но мой роман, выходило, был невыносим даже для них. В их понимании это была высшая форма неудачи.
– Но форма… образы… – пробормотал я.
– Форма – это подражание Хармсу, пропущенное через мясорубку вашего самолюбования. А образы… – она вздохнула и откинулась на спинку кресла. – Лев, ваш город – декорация. Ваши персонажи – манекены. Здесь нет жизни. Здесь только вы и ваша тоска, возведенная в абсолют. Читатель должен через что-то продираться, и в финале получить за это награду. А здесь: зерно, зеро. Только пыль.
Она говорила, а я смотрел, как за ее спиной, в просвете между домами, мерцает неон «Золотого зеро». Мой роман был пылью. Возможно она была права. Вся моя жизнь была пылью, собранной в комок и слепленной в форму человека по имени Лев Хлудов.
Внезапно дверь скрипнула. В кабинет вошла уборщица. Новая, я ее раньше не видел. Девушка из деревни, румяная, с губами, как две спелые вишни (тьфу, черт, какое пыльное сравнение) и честными, широко расставленными глазами. В ее руках была швабра, ноги в верхней части затянутые в короткую юбку тоже были на сколько позволяла юбка, расставлены широко. Но на лице…почти волшебном, выражение простого, незамутненного служебными обязанностями интереса к миру.
– Простите, Вера Петровна, – сказала она голосом, густым и сладким, как мед (черт, еще одно пыльное сравнение). – Можно я позже?
– Да, Алёна, конечно, попозже, – Вера Сомова на мгновение смягчилась, глядя на нее.
Алёна. Простое имя. Солнечное. Она кивнула и вышла, бросив на меня быстрый, любопытный взгляд. И на секунду в душном, пропахшем словами кабинете пахнуло свежим хлебом и дымом из деревенской печи. Пахнуло чем-то настоящим.
Но потом сразу вернулась агония. Бежевая и беспощадная.
– Я не могу это издать, Лев, – повторила Вера. – Заберите. Попробуйте написать что-то… с сюжетом. О людях. О чем-то большем, чем ваши внутренние терзания.
Она протянула мне папку. Мою жизнь за пять лет. Я взял ее. Бумага была холодной.
Я не помнил, как вышел из кабинета. Я стоял в лифте, прижимая к груди свою мертворожденную книгу. Лифт гудел. Город гудел. Во мне гудело одно сплошное унижение.
И тут я увидел его. Напротив, через дорогу, прислонившись к стене с вент-артериями, стоял мужчина лет сорока пяти, в протертой кожаной куртке. Лицо скуластое, волевое, с холодными глазами капитана, высматривающего на горизонте добычу. Он курил, не сводя взгляда со здания «СловоГрада». И я понял – он ждет Веру Сомову. В его позе была не просто уверенность, а право собственности. Право хищника.
Лифт динькнул, и я вывалился на улицу. Гул Неспящего Моря обрушился на меня с новой силой, смешавшись с воем сирен, криками чаек и навязчивым ритмом неона с островов. Я зажмурился.
И сквозь весь этот шум, сквозь грохот и визг, я вдруг услышал чистый, как хрустальный колокольчик, звук. Новую ноту. Она резала слух своей непринадлежностью к этому хаосу. Я открыл глаза и обернулся.
В окне одного из кабинетов на третьем этаже светилось румяное лицо. Алёна. Уборщица. Она смотрела на Неспящее Море, и на ее лице было не отвращение, не страх, а какое-то странное, глубокое понимание. Как будто она одна во всем этом городе слышала не шум, а тишину.
Провал в кабинете у Веры, этот брутальный незнакомец в кожаной куртке, эта девушка из мира теплого хлеба и парного молока… Это были не разрозненные события… И в этот миг что-то перещелкнуло у меня внутри. Словно лифт опять дилинькнул, приглашая наверх. Это были первые аккорды. Начиналась не моя книга. Начиналась чужая. Или моя, но другая? Я, нервический и никчемный Лев Хлудов, чувствовал, как меня затягивает в ее первую, еще не написанную главу.
Ожидание – такая же часть работы, как и удар. Сидишь, куришь, смотришь. Со стороны похоже на безделье, а внутри – постоянная работа шестеренок. Я стоял, прислонившись к теплой, пульсирующей стене с вент-артериями, и курил. Здание «СловоГрада» было уродливым, как старый башмак, но крепким. В таких любят селиться люди, которые думают, что слова решают всё. Я-то знал, что решает воля. И иногда – хорошо приложенный кулак.
Мне нужна была Вера Сомова. Вдова. Редактор. Хранительница ключа. По информации Гильдии, её покойный муж оставил кое-что ценное. Не сентименты, а конкретные записи. И она, вся в своих книжках и тоске по пропавшему мужу, даже не подозревала, какая муха села на её липкую ленту.
Дверь открылась, и вышел тот самый писатель – Хлудов. Худой, прозрачный, будто нарисованный на влажном воздухе. Тащил свою толстенную папку, как гроб с несостоявшимся будущим. По его лицу было видно – получил по полной. Жалкое зрелище. Я бы на его месте сжёг эту макулатуру и пошёл грузчиком в порт – больше пользы.
Через пятнадцать минут вышла она. Вера Сомова. Деловая, подтянутая, но в глазах – усталость, которую не скрыть никакой косметикой. Мать-одиночка, борется за место под солнцем, которое в Ново-Троицке всегда затянуто свинцовыми тучами. Я оттолкнулся от стены и пересёк улицу, подойдя как раз в тот момент, когда она пыталась поймать такси.