Алексей Легендин – Шум Первопортового Камня (страница 3)

Но нет. Сейчас, сидя в тишине, под размеренное чавканье капибары, я вдруг с поразительной ясностью увидела сходство. Оно было не в характерах, а в чём-то глубже. В масштабе. И Лев, и Сергей, и Волков – все трое были не от мира сего. Они жили в своих вселенных: Лев – в мире текста, Сергей – в мире тайн Неспящего Моря, Волков – в мире силы и воли. Они были титанами в своих мирах, и все трое смотрели на обыденность, на мою обыденность с Марком, работой и счетами, с лёгким снисхождением.

Сергей совмещал в себе что-то от обоих. У него была одержимость Льва и воля Волкова. Возможно, поэтому я так и не смогла до конца его забыть. Он был и тем, и другим, и в этом была его притягательная сила… но она привела его к погибели. А вдруг нет? Вдруг этот Волков знает что-то такое, что может дать надежду на то что Сергей жив? А может, эта правда окажется ещё ужаснее, чем смерть?

Волков… он опасен. Я это чувствую кожей. Его интерес ко мне не случаен. Но сегодня вечером в казино, когда он так легко, почти играючи, разогнал этих громил… Это было впечатляюще. Не грубая сила, а холодный, отточенный интеллект, направленный на действие. После долгих месяцев одиночества, после бесконечных вечеров с ребёнком и рукописями это прикосновение к чужой, безжалостной компетентности было как глоток крепкого спиртного. Опьяняющим.

И теперь, глядя на спящего сына, я чувствовала вину. Перед Львом. Я была с ним слишком резка. Я видела в нём лишь неудачливого писаку, а не человека, который, как и я когда-то с Сергеем, пытается достучаться до кого-то своим криком в пустоту. Может, стоит ему позвонить? Не извиняться, нет. Просто… поговорить. Сказать, что не всё потеряно. Вернуть ему хоть крупицу надежды, которую я так безжалостно отняла.

Я встала, поблагодарила бабу Глашу и проводила её до двери вместе с её зверинцем. Кот Цезарь нехотя сполз с кресла, такса зевнула, а капибара Буся медленно и величественно последовала за ними, как примадонна, покидающая бал.

Дверь закрылась. Тишина снова накрыла меня. Я подошла к окну. Где-то там, в розоватой дымке, мерцали огни острова-казино «Золотое Зеро». Где-то там, в своей квартире, мучился над своим текстом Лев Хлудов. А где-то там, на улицах, шёл человек по имени Артём Волков, неся в кармане своей потрёпанной куртки ключ к тайне мужа.

Я взяла телефон. Палец замер над списком контактов. «Лев Хлудов». Позвонить? Сказать что? Что его тоска не так уж безнадёжна? Что его декоративный город имеет право на существование?

Я так и не нажала кнопку. Вместо этого я положила телефон на стол и снова посмотрела в окно. Сегодняшний вечер с Волковым был побегом. Побегом от реальности, в которой я – Вера Сомова, только мать и только редактор. А звонок Льву был бы возвращением в другую, не менее утомительную реальность.

Я выбрала третье. Остаться здесь, в тишине, со своими мыслями и со спящим сыном. Пока ещё было можно.

Город по утрам пахнет по-разному. Сегодня пахло жареными каштанами и ржавым железом. Я шла на работу ранним утром, когда Неспящее Море только-только начинало свой дневной гул – негромкий, глубокий, будто зверь потягивается после короткой дрёмы. Я его не боялась. Бабушка в деревне говорила: «Шум – он как непогода, её либо пережидаешь, либо через неё идешь. Главное – свою тишину внутри носить». Я свою таскала.

Люди в Ново-Троицке казались мне странными. Все куда-то бежали, уткнувшись в свои мысли, лица напряжены. А город-то живой! Нужно только смотреть. Вот, например, парнишка на жёлтом велосипеде. Худой, как щепка, в кепке набекрень. Каждое утро он наматывает круги по набережной, объезжая трещины в асфальте и спящих голубей. Лицо у него сосредоточенное, будто он не просто катается, а прокладывает важный маршрут. Я ему мысленно помахала. Он, конечно, не увидел.

А вот и бабушка с петухом. Высокая, сухая старуха в длинном плаще, а на поводке, как собачка, важно вышагивает рыжий петух с зелёным хвостом. Они гуляют не спеша, и петух этот иногда останавливается и смотрит на Море своим круглым глазом, будто что-то там видит. По-настоящему видит. Я с ними поздоровалась: «Доброго утра!» Бабушка кивнула молча, а петух клюнул в мою сторону – тоже, наверное, приветствие.

После смены в «СловоГраде», где я вытирала пыль с чужих слов и подметала чужие мысли, я решила зайти на блошиный рынок. Он раскинулся под старыми чугунными эстакадами, и пах озоном, старыми вещами и жареной рыбой. Здесь продавали всё: от скрипучих граммофонов до ящиков с гвоздями. А ещё – странные вещи. На одном прилавке старик в очках торговал «звуками ветра прошлого века» – закупоренными в стеклянные колбы. На другом – женщина с лицом, как смятый пергамент, предлагала «сонных кошмаров» – маленьких, пушистых комочков, тихо посапывающих в клетках.

Я ходила между рядами, трогала пальцами потрёпанные корешки книг и гладкие поверхности старых пуговиц. И вдруг почувствовала на себе взгляд. Знакомое чувство, как мурашки по спине. Осторожно оглянулась.

И увидела его. Льва. Писателя. Того самого, который был в кабинете у Веры Петровны. Он стоял за лотком со старыми картами, прячась за стойкой, и смотрел на меня. Не нагло, а так… будто изучал редкую бабочку. Худощавый, в своём потрёпанном пальто, он казался ещё более потерянным среди этой рыночной суеты.

Мне стало смешно. Ну какой же он неуклюжий шпион! Я решила его проучить. Сделала вид, что не заметила, прошла дальше, за угол, где торговали старыми инструментами. Притаилась за ящиком с тисками. И подождала.

Через минуту он появился. Крался, озираясь, будто боялся, что его сейчас схватят за воротник. Я не выдержала, вышла к нему прямо навстречу.

– Ищете кого? – спросила я, улыбаясь.

Лев аж подпрыгнул. Он весь покраснел, глаза округлились от ужаса.

– Я… это… Алёна? Простите, я просто… – он замолчал, безнадёжно пытаясь найти оправдание.

– Просто что? – наклонила я голову набок. – Хотели посмотреть на деревенскую дикарку в её естественной среде?

Он сглотнул и потупил взгляд. Выглядел таким жалким и растерянным, что моё веселье сразу поутихло. Он же не злой. Просто… странный.

– Ладно вам, – махнула я рукой. – Не тушуйтесь. Я не обижаюсь. Наоборот, скучно, когда на тебя не смотрят.

Он рискнул взглянуть на меня.

– Просто… вы здесь как-то иначе. Не так, как все. Я подумал, может, вы видите этот рынок… иначе.

– А что тут видеть-то? – рассмеялась я. – Люди продают то, что им не нужно, другие покупают, потому что им не хватает. Всё как везде. Только вещи тут пожившие будут, значит с опытом служения человеку. У каждой своя песня. Только они не раскрывают свои секреты. А вы же писатель, вот и придумайте для них истории жизни.

Он смотрел на меня, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который я мельком видела в кабинете Веры Петровны. Огонёк интереса. Не к моим ногам в короткой юбке, а ко мне самой.

– Песня? – переспросил он. – Вы… вы слышите песни вещей?

– Ну, образно говоря, – пожала я плечами. – Идёмте, я покажу вам одну штуку.

Я повела его к краю рынка, где сидел глухой старик и чинил старые часы. А перед ним на одеяле лежала куча всякого хлама. Я наклонилась и вытащила оттуда маленький, почерневший медный свисток.

– Вот, – протянула я его Льву. – Подуйте.

Он послушно дунул. Свисток не издал ни звука. Лев поморщился.

– Он сломан.

– А вы не губами, а душой подуйте, – сказала я серьёзно. – Представьте, что хотите свистнуть так, чтобы вас услышали на том конце света.

Он снова поднёс свисток к губам, закрыл глаза. Лицо его стало напряжённым. И тогда раздался звук. Негромкий, чистый, один-единственный высокий звук, который на секунду прорезал рыночный гомон и гул Моря. Лев открыл глаза, поражённый.

– Как?..

– Он не для всех звучит, – улыбнулась я. – Только для тех, кто очень сильно хочет, чтобы его услышали.

Мы купили этот свисток у старика за копейки. Лев держал его в руке, как святыню. Он уже не смотрел по сторонам растерянно. Он смотрел на меня.

– Спасибо, Алёна, – сказал он тихо. – Вы… вы необыкновенная.

– Обыкновенная, – поправила я его. – Просто вы все в вашем городе разучились слушать тихие вещи. Бегите, наверное, свою книгу будете переписывать?

Он кивнул и, всё ещё смущённый, но уже с другим, более твёрдым выражением лица, пошёл прочь, периодически разглядывая свой беззвучный свисток.

А я осталась на рынке. Снова пошёл дождь, забарабанил по железной крыше. Я посмотрела на Неспящее Море. Оно сегодня гудело тревожно. И я подумала, что у этого города, как и у людей, бывают разные настроения. А ещё я подумала, что этот странный писатель, Лев, наверное, так же одинок в этом шумном месте, как тот самый свисток, который молчал, пока его не взяли в нужные руки.

Синестезия – проклятие и дар. Она окрашивает унижение в бежевый цвет, а внезапную надежду? Надежда оказалась куда более многоликой. После встречи с Алёной на блошином рынке она приобрела цвет полированной меди – как тот самый свисток, – и оттенок свежего хлеба, и теплый тон загорелой кожи. Мир, который до того был монолитом серой тоски, раскололся на тысячи переливающихся осколков. Я снова мог писать. Слова текли легко, как ручей после долгой засухи, они были осязаемы, я почти чувствовал их то шероховатую, то гладкую фактуру под пальцами. Я писал о ней. О девушке, в присутствии которой оглушительный гул города стихал, превращаясь в отдаленный рокот. Но это был лишь поток впечатлений, яркий, но бесформенный. Ему недоставало стержня – Великого Сюжета.