Алексей Кузьмищев – Наследница: В тени отца (страница 2)
Теперь Лисси смотрела на него с неподдельным,почти антропологическим изумлением, как смотрят на редкий и явно ядовитый видпоганки, который ещё и разговаривает.
— Да вы в своём уме? — спросила она безвсякого пафоса, констатируя медицинский, как ей казалось, факт. — Эта… женщина…два метра ростом, если не считать шишака на шлеме, и вся состоит из кованойстали, мышц и неукротимого фанатизма. Она своим молотом «РассветныйРазрушитель» не гвозди забивает, а выбивает ересь трактатами из череповсомневающихся! Она, говорят, на завтрак подшипники перемалывает, а на обедсъедает целую делегацию скептиков веры!
— Вот именно поэтому я и обратился к вам! —воскликнул незнакомец, внезапно воспрянув духом, как мученик на костре,почуявший запах жареного. — Как к последней надежде! Как к профессионалувысочайшей пробы! Я видел, как вы стянули ремень из штанов того гильдейскогоувальня. Это было… прекрасно. Как смертоносный танец. Как поэзия воровства!Настоящее искусство Гаррета!
— Но зачем они вам?! — не удержалась Лисси,впервые за долгое время, чувствуя, что теряет контроль над диалогом, как теряютноски в стиральной машине вселенной. — Вы хотите их надеть для вдохновения?Выставить в позолоченном реликварии? Использовать как святой грааль для ваших…специфических литургий?
Незнакомец вдруг выпрямился, и его лицоприняло выражение оскорблённой деловой респектабельности.
— Мисс Лисси, — сказал он с лёгкой укоризной,будто она спросила о цене его души на распродаже, — я думаю, этот скромныйаванс избавит вас от бремени ненужных вопросов. Детали заказа — ваша забота.Мотивация заказчика — его священная тайна.
Он извлёк из недр плаща увесистый кожаныйкошель и с глухим стуком бросил его на стол. Звук был на удивление сладостным имногообещающим, как предсмертный хрип врага. Когда Лисси взяла его, онапочувствовала не только вес монет. Кожа кошелька была странно тёплой и пахла неденьгами и дорогой выделкой, а ладаном, лавандой и чем-то сладковатым, почтиприторным.
Пока Лисси машинально взвешивала его на ладони(вес говорил о серьёзности намерений куда красноречивее любых бредней),незнакомец снова откинул голову, и его взгляд утонул где-то в закопчённомпотолке, предаваясь каким-то очень личным и, без сомнения, психиатрическиинтересным предвкушениям.
Лисси на секунду задержала взгляд на егобледном, искажённом гримасой лице, затем на кошельке, а потом мысленноприкинула. Стоимость нового, сверхтонкого комплекта отмычек от слепого мастераДаркса Осязателя. Цена хорошей страховки от сотрясения мозга, нанесённогоцерковным молотом (если такая вообще существует). И долг. Долг перед тенью,которая ждала, что она справится. Что не опозорит имя. Даже выполняя заказы, откоторых у самого имени могла бы возникнуть мигрень.
Она сунула кошелёк за пояс. Монеты приятнооттягивали ткань.
— Хорошо, — сказала она, и в её голосе вновьзазвучала сталь профессионала, слегка подпорченная осознанием полнейшего абсурдапредприятия. — Лишних вопросов не будет. Только деловые детали: распорядок дня,охрана, планировка. И… размер.
Она вздохнула. Где-то там, за гранью, призраквеличайшего вора в истории Города, Гаррета, вероятно, тихо смеялся. Или плакал.Или делал и то, и другое одновременно. «Знаешь, пап, — мысленно сказала онаему, — ты крал короны у королей и секреты у богов. А я... я иду за бельёмфанатички для заказчика с заскоком. Надеюсь, ты горд тем, как я развиваюсемейный бизнес». Ирония, решила Лисси, была не просто проклятием. Она была ихединственным настоящим семейным достоянием.
Глава 2: Убежище
Воздух в часовой башне был не просто пыльным.Он был законсервированным. Консервированным временем, тиканьем невидимыхшестерёнок, запахом старого дерева и масла, которое забыли сменить ещё припредыдущем бургомистре, чьё имя теперь помнили только моль и налоговые архивы.
Лисси двигалась в этом воздухе, как тень,рождённая самим сумраком. Её ботинки с мягкими подошвами не ступали, а касалисьскрипучих ступенек винтовой лестницы, будто ведя с ними тихий, давно заученныйдиалог:
«Простите, почтенная третья ступень, дайтепройти… Мистер Скрип, не шумите сегодня, я не в настроении, а у вас и такрепутация сплетника».
Ступеньки скрипели не из вредности, а по долгуслужбы — они были старыми, честными деревяшками, чья работа заключалась в том,чтобы предупреждать мир о любом движении в их владениях. Но Лисси знала ихязык. Она перепрыгивала через самые болтливые, наступала на крайние,заговорщицки молчавшие доски. Её движения были грациозной, бесшумной насмешкойнад самой идеей шума. Она не кралась. Она плыла вверх, против течения времени,стекавшего вниз тяжёлыми каплями тиканья огромного механизма где-то в каменныхнедрах башни.
И вот он — чердак. Не просто помещение подкрышей, а Убежище. С большой буквы, как Город, в котором они жили, и какСмерть, которая забрала отца. Это было место, где правила пыль, тишина ипризраки былых триумфов.
Воздух здесь был другим — сухим, пахнущимпергаментом, металлом, воском и далёким-далёким яблоком из забытой в углукорзинки, которое давно превратилось в мумифицированное напоминание о том, чтои съедобное может стать вечным, если его достаточно сильно забыть. Пыль лежаларовным, почти церемониальным слоем везде, кроме узких тропинок, протоптанных еёногами.
На грубо сколоченном столе, служившем когда-тодверью в чью-то прежнюю жизнь, стоял подсвечник в виде совы с одним горящимглазом-свечой. Его свет дрожал, отбрасывая на стены пляшущие силуэты странныхинструментов, крюков, свёртков и запертых на хитрые замки шкатулок — наследиемастера Гаррета. Не сокровища, а инвентарь. Орудия труда.
И — портрет.
Он висел немного криво, будто человек на нёмтолько что отклонился, чтобы избежать брошенного кем-то цветка, или, что болеевероятно, летящей гильдейской метки. Седеющий мужчина с острыми, умными чертамилица и глазами. О, эти глаза! На холсте они были просто зелёными мазками. НоЛисси помнила их настоящий цвет — цвет морской волны в узкой бухте подполуденным солнцем, цвет старого изумруда, в котором застыли тысячи тайн иодна, всегда ускользающая, усмешка. Такие же, как у неё. Её единственноенесомненное наследство, помимо руны и хронического невезения.
«Ах, папа…» — выдохнула она, и слова повисли втихом воздухе, смешавшись с пылью, которая медленно хоронила его следы.
Она не просто вспомнила. Она увидела. Не себядвенадцатилетнюю, а тот вкус — вкус головокружительного восторга, смешанного сострахом, что вот-вот поймают. Запах толчеи на Нижнем рынке, крики торговцев,ароматы специй и гнили. И его рука, тяжёлая и тёплая, на её плече. Скупойкивок. Сухие слова, произнесённые так, будто он комментировал погоду: «Чисто,Лисс. Кошелёк лежал глубоко. Не каждый взрослый так сумеет». И этот кивок, этасдержанная похвала грели её больше, чем все солнца всех миров.
А потом, уже дома, в этом самом Убежище, онворчал, пытаясь заштопать ей порванный на вылазке рукав. Игла в его пальцах,способных вскрыть любой замок, выглядела нелепо, а стежки получались кривыми,как ухмылка пьяного стражника. «Величайший вор Города, — бормотал он, уколовпалец, — не может справиться с ниткой. Вот она, ирония». И в тот момент он былне легендой. Он был просто её отцом. Немного неуклюжим, немного уставшим, ибесконечно родным.
Слёзы подступили не сразу. Они собралисьгде-то глубоко внутри, пока её взгляд блуждал по знакомым теням. А потомнахлынули, тихие и горькие, как дождь за окном, когда перед мысленным взоромвсплыла та ночь. Ночь, которая разделила жизнь на «до» и «после», как тупойгильотиной.
Портовый район. Дождь, стиравший границы междунебом и морем, между крышей и пропастью, между гением и фарсом. Они работали —выслеживали груз, который должен был прибыть на склад гильдии алхимиков. Папашёл впереди, его плащ сливался с ночью. Он был не человеком, а частью темноты,её олицетворением, её тёмным гением. Великий Гаррет. Призрак. Легенда, котораяне оставляет следов.
И эта проклятая кожура. Жёлтый полумесяц,предательски блеснувший в свете одинокого фонаря, будто насмешливая улыбкасамой вселенной. Неуклюжий, пошлый, идиотский кусочек быта, затесавшийся ввысокое искусство теней. Он поскользнулся. Не на мокрой черепице, не наобледеневшем карнизе — нет, это было бы достойно, трагично, эпично. На кожуребанана, выброшенной каким-то пьяным матросом, для которого этот фрукт былпросто едой, а не орудием низвержения титана.
Падение было не быстрым. Оно было… медленным,нереальным, как в дурном сне. Он не кричал. Он просто летел спиной к бушующемучёрному морю, а его глаза — эти изумрудные глаза — были широко раскрыты. В них небыло страха. Не было даже гнева. Было чистейшее, неподдельное удивление.Удивление перед вопиющей, абсурдной нелепостью финала. Великий Гаррет,перехитривший сотни замков, ловушек и стражей, был побеждён фруктом.
А она стояла на краю крыши, и её ноги будтовросли в мокрую черепицу. Весь мир сузился до этого летящего силуэта. Онахотела крикнуть, но из горла вырвался лишь тихий, сдавленный хрип. В её голове,полной воровских трюков и планов, билась одна-единственная, отчаянная, глупаямысль: «Вернись, пап. Это не по правилам. Ты же не можешь вот так… Вернись!».Но он не вернулся. А тёмные, маслянистые воды Портового района приняли его безвсплеска, будто он был всего лишь ещё одной тенью, вернувшейся домой.