Алексей Кузьмищев – Наследница: В тени отца (страница 4)
Прибыла для духовного обмена, помощи вбиблиотеке (переписывание трактатов о греховности смеха), смирения гордыниуборкой нужников — неважно. Важно: статус «своей», но чужой. Свободаперемещения по служебным и общим помещениям. Любопытство, притуплённое годамимонастырской жизни, будет воспринято как норма. Идеальная невидимость в рясе.
«Отлично, — пробормотала она, — так у менябудет свобода действий внутри… правда, с собой ничего особо не возьмёшь.Придётся путешествовать налегке. Как дух. Только без способности проходитьсквозь стены».
Она записала:
Инвентарь под личиной: только самоенеобходимое. Молитвенник (утяжелённый свинцовыми вставками, на случай остройтеологической дискуссии). Чётки (с бусинами-отмычками третьего класса, дляпростых замков и отвлечения внимания). Гребень (с двумя упругими стальнымишпильками — девичья гордость и инструмент профессионала в одном флаконе). Всё.Никаких потайных карманов с дымовыми шашками или свёртками взрывчатого порошка.Скромность — лучший камуфляж. Бедность — лучшая рекомендация.
План обретал форму, как скелет в шкафу —некрасивый, но функциональный. Но в его фундаменте зияла дыра, круглая,официальная и пахнущая бюрократическим формалином, как печать.
«Документы», — написала Лисси и поставиларядом жирную, зловещую кляксу, словно приговорив слово к забвению.
Настоящие. Не поддельные «из-под полы» угравера Фредди, а настоящие пергаменты с водяными знаками, магическимиавтографами регистраторов, сургучными печатями и той особой скучной аурой,которую источает любая уважающая себя бюрократия. Церковь пропускает через «ОкоИстины» — артефакт, похожий на большую, недовольную лупу. Оно не читает мысли(слава всем мелким богам!), оно читает бумаги. И чует фальшь в печатях лучше,чем ищейка — кость.
Она откинулась на спинку стула, и тень отабажура скрыла верхнюю часть её лица, оставив в свете только жёсткий,напряжённый рот и острый подбородок.
«Значит, — тихо произнесла она в полумраккомнаты, обращаясь скорее к портрету, чем к себе, — перед тем как облачиться врясу смирения и лицемерия, мне придётся навестить Муниципальный АрхивРегистрации Духовных Лиц. И украсть у мира чью-то личность. Стать призраком вчужой жизни, чтобы провернуть свою». Она усмехнулась без веселья. «Ирония втом, пап, что ты был Призраком, потому что тебя никто не мог увидеть. А я станупризраком, потому что на меня будут смотреть все, но видеть — кого-то другого».
Она закрыла блокнот с тихим, решительнымщелчком. План был готов. Он был хрупок, как надежда, абсурден, как смерть отбанана, и держался на трёх китах: вере в человеческую глупость, надежде навселенскую скуку и расчёте на свою способность всё испортить в самый подходящиймомент.
Иными словами, это был самый надёжный план извсех возможных.
Лампа мягко потрескивала, будто пережёвываясвет. На портрете отец, казалось, едва заметно подмигнул. Или это простотреснул лак от времени и сырости. Или это был знак. Знак одобрения. Или предостережения.С Гарретом никогда нельзя было быть уверенной.
Лисси потушила свет и растворилась в темноте,уже мысленно примеряя на себя личину набожной, немного простоватой и смертельноскучной послушницы из монастыря Святого Козьмы. Ей предстояло украсть трусики уживой святой, вооружённой молотом.
Но сначала — украсть личность у безликойбюрократии.
Работа есть работа. И, как говаривал Гаррет,иногда самое сложное — не взять нужное, а стать тем, кому это должны дать.
Глава 4: Муниципалитет
Муниципалитет был не просто зданием. Он былоплотом, цитаделью, священной коровой и наждачной бумагой для душиодновременно. Здесь, в этих стенах из полированного известняка, добытого вкаменоломнях на костях предков и неоплаченных счетах, вершилась истинная магияГорода — магия бюрократии. Она была одним из трёх китов, на которых покоиласьвласть Барона и благосостояние его бесчисленных кузенов, тётушек инезаконнорожденных отпрысков (все они, разумеется, числились на синекурныхдолжностях вроде «Главного Смотрителя за Миграцией Птиц в Южном Квартале»).
Воздух здесь был особенным. Это был густойкоктейль из запахов: пыли вековых папок, едких чернил, дешёвого воска дляполов, человеческого пота от долгого стояния в очередях и тонкого, нонеотступного аромата страха — страха перед неправильно заполненной формой18-рБ. И поверх всего — запах полированной кожи и холодного металла, исходившийот стражей. Они стояли неподвижно, как горгульи, но их глаза —маслянисто-калёные шарики — медленно вращались, следя за всем. Они не пахлипросто неприятностями. Они пахли крупными, оформленными в трёх экземплярах,завизированными печатью и отправленными на долгое, мучительное согласованиепроблемами.
В этом отлаженном, гудящем, как улей спчёлами-педантами, механизме, среди роя клерков в мышино-серых сюртуках ипросителей в потёртых камзолах, сновали неприметные фигуры в синей униформе —уборщики Муниципалитета. Их миссия была сакральна: поддерживать иллюзию. Чтобыни у одного визитера, от купца до нищего, не закралась крамольная мысль о грязи,хаосе или, упаси Свет, неэффективности. Здесь всё должно было блестеть, давитьблеском, лоском и неумолимым порядком. Грязь была не просто грязью — она былаересью против Системы. А с ересью здесь боролись с тем же рвением, что и вцеркви, только протоколами, а не молотами.
На втором этаже, где коридоры были пошире, аковры — потолще (чтобы заглушать стоны просителей), у стены, украшеннойбезжизненным портретом какого-то усатого предка Барона, трудилась одна из такихсиних фигур. Но даже в униформе, сшитой, казалось, из самой неприметности, дажесгорбившись над ведром с водой цвета отчаяния, в её движениях была странная,кошачья грация.
Тонкая, почти хрупкая, она водила тряпкой помраморным плитам с точностью хирурга. Каждое движение было выверено. Она непросто мыла пол. Она изучала его. Каждая трещинка, каждый скол, каждая чутьскрипнувшая плитка — всё это откладывалось в памяти. Отец учил её: «Чтобы статьневидимой, нужно знать окружение лучше, чем собственное лицо. Стань частьюстены, частью пола, частью тени». И сейчас она становилась частью этогокоридора, впитывая его секреты через поры камня.
— Милочка! — раздался голос, острый и чёткий,как удар печати по непокорной бумаге. Мимо, едва не взлетая над полом накаблуках-гвоздях, пронеслась клерк-мадам Глимз. Её одежда была темнее обычногоклеркового серого — цвета мокрого асфальта и безнадёги, а на груди поблёскивалаброшь в виде стилизованного свитка с кинжалом — знак старшего чиновника отделаВнутреннего Контроля и Душевных Мук. Охапка документов в её руках казаласьвысотой с небольшую крепостную стену и пахла угрозой. — Вы должны бытьопределённо расторопнее! Эта… лужа презрения к чистоте и уставу 45-Гобразовалась здесь целых пять минут назад! Пять! Это безобразие. Это ставит подсомнение эффективность всего отдела поломойных дел и, как следствие, подрываетвсю стабильность вертикали власти!
Она обошла мокрое пятно по широкой дуге, будтоэто была не вода, а расплавленная лава официальных проволочек или, что ещёхуже, свежая жалоба.
Девушка у ведра не вздрогнула. Она лишь чутьсклонила голову, и из-под козырька синего кепи, сбитого набекрень снебрежностью, которую можно было счесть за простодушие, блеснул луч света,пойманный в зелёные, как лесная прохлада в летний зной, глаза. В её взгляде небыло ни страха, ни подобострастия — лишь спокойная, почти отстранённаявнимательность, с какой учёный рассматривает интересного, но неопасного жука.
— Всенепременно, клерк-мадам, — прозвучал еёголос, тихий, но удивительно чёткий в гулком коридоре, будто отточенный нашепотах в тёмных переулках. — Прошу прощения за временный эстетическийдиссонанс. Через минуту всё будет блестеть с надлежащей муниципальнойинтенсивностью, предписанной параграфом 12 приложения «В» к уставу о чистотегоризонтальных поверхностей.
Клерк-мадам Глимз, уже отбежавшая на несколькошагов, на мгновение замерла, будто наткнулась на невидимую стену изсобственного изумления. Что-то в этой фразе — слишком правильное, почтипародийное, как бюст Барона из сыра на праздничном столе — задело еёбюрократическое нутро. Она обернулась, сузив глаза до щелочек, в которыхзаплясали подозрительные искорки.
— «Эстетический диссонанс»? — повторила она,растягивая слова, как резиновую печать. — «Муниципальная интенсивность»? Откудау поломойки с третьего подуровня, чей словарный запас, по идее, долженограничиваться «швабра» и «увольнение», такие выражения? Ты не из новых? Из«образованных»? Из тех, кто думает, что книги умнее инструкций?
Лисси — а это была она, и её руна подперчаткой тихо щекотала, словно смеясь, — уже вытирала лужу насухо, движения еёрук стали быстрее, почти невидимыми, как тени от пролетающей птицы.
— О, нет, клерк-мадам, — её голос стал ещётише, заговорщицким. — Просто слушаю, когда умные и важные люди, такие как вы,разговаривают в коридорах. Слова липнут, как грязь. Стараюсь оттирать и то, идругое с одинаковым усердием. Чтобы не мозолило глаза начальству.
Это прозвучало как идеальная, выверенная смесьлести, простодушия и тонкого намёка на общую участь маленьких винтиков передбольшими шестернями. Глимз фыркнула, но брошь на её груди чуть успокоилась,перестав так яростно ловить свет, словно готовая вот-вот выстрелить.