Алексей Кузьмищев – Наследница: В тени отца (страница 5)

— Смотри у меня. И чтобы больше не липло. Нигрязи, ни слов. Чистота — прежде всего. А тишина — её верная спутница исоучастница.

— Как вы мудро и глубоко изволили заметить, —почти прошептала Лисси, уже сжимая в руках почти сухую тряпку, которую можнобыло бы использовать как орудие удушения, будь на то воля и необходимость.

Клерк-мадам, удовлетворённо кивнув, будто толькочто утвердила важный документ, ринулась дальше, её каблуки отстукивали помрамору сухую, безжалостную дробь неоспоримой власти. Лисси выжала тряпку введро с водой, которая уже давно приобрела цвет уныния и мышиной мочи. Онаокинула коридор быстрым, сканирующим взглядом, который ничего не упускал: стражу дальнего поста смотрел в пространство, перемалывая внутреннюю жвачку скуки имечтая, вероятно, о кружке чего-то покрепче чая; два мелких клерка, зажав подмышками папки, лихорадочно шептались о «проценте с ночной поставки в порт»;из-за дубовой двери с табличкой «Отдел Налогообложения и Душевного Спокойствия(входящие без справки от врача — на свой страх и риск)» доносились приглушённыезвуки чьих-то финансовых, а значит, и душевных, страданий.

Уголок её рта дрогнул в едва уловимой,холодной усмешке. Здесь, в этом улье, где каждый был прикован к своей ячейке —кто бумажной, кто штыковой, кто тряпичной — она была единственным свободнымэлектроном. Муравьём, которого не замечали, потому что он был частью пейзажа. Ачто делает незаметный муравей в сердце муравейника? Он ползает везде. И всёслышит. Особенно то, что не предназначено для чужих ушей — скрип перьев,выводящих суммы откатов; шёпот о «ночных поставках» контрабанды под видомканцелярских кнопок; тихий стон города, заглушённый толщей официальныхдокументов, как крик под подушкой.

Подхватив ведро, она ловко юркнула в сторонуслужебной лестницы — узкой, тёмной, пропахшей мышами, старой штукатуркой истрахом быть пойманным без пропуска. Её синий кепи мелькнул в полумраке иисчез, как вспышка чужого, живого, неподконтрольного мира в этом царствемёртвого, отлаженного порядка. Пол на втором этаже действительно теперь блестелбезупречно, отражая потолок с той же бездушной точностью. Но Лисси уже интересовалидругие, куда более тёмные и не такие отполированные уголки Муниципалитета. Ведьчистота — понятие относительное. А самая интересная, самая компрометирующаягрязь, как учил Гаррет, часто прячется не под ковром, а в самых глубоких,официально запечатанных ящиках. Или, на худой конец, в мусорных корзинахначальников.

Воздух в коридоре на третьем этаже пах уже непросто пылью, а старой пылью — пылью, которая обрела право на гражданство и,возможно, даже на небольшую пенсию. Смешанный с запахом заплесневелогопергамента и едва уловимым, но въедливым запахом отчаяния — стандартный ароматлюбого государственного учреждения, где решаются судьбы, обычно в худшуюсторону. Лисси остановилась, не доходя до служебной двери, ведущей ввентиляционную шахту. На тыльной стороне её левой ладони, под тонкой кожейперчатки, руна в форме ключа отозвалась тихим, тёплым покалыванием, словнокрошечный компас, стрелка которого дрогнула и указала на север. «Здесь», —шептало оно прямо в кость, тихо, но настойчиво. Лисси подняла глаза.

На массивной дубовой двери, украшенной резьбойв виде стилизованных свитков (чтобы даже дерево напоминало о бумажнойволоките), висела табличка из потемневшей от времени и жирных пальцев латуни.Официальная надпись гласила: «Начальник миграционного контроля и духовныхметаний. Вход строго воспрещён. (Особенно вам)». Чуть ниже, менее официальным,нервным почерком, кто-то добавил: «С вопросами о квотах для неупокоенных,полудемонов и прочих лиц с нестабильной телесностью — в 37-й коридор, к клеркуГрызлику. Он хоть слушать вас будет, в отличие от меня. И у него есть печенье.Плохое, но есть».

«Остроумно, — беззвучно шевельнула губамиЛисси, окинув пустой, гулкий коридор быстрым, как взмах крыла летучей мыши,взглядом. — И информативно». Ни души. Только портрет очередного усатогосановника, смотрящего на неё с упрёком, будто она опоздала с подачей декларациио доходах за 1573-й год. Дверь поддалась без скрипа — видимо, петли регулярносмазывали на средства из некоего «фонда оперативной тишины», чтобы визитеры с«благодарностями» не беспокоили начальство лишним шумом и могли войти, нестучась, как добрые духи. Она ловко проскользнула внутрь, затворившись заспиной с тихим, едва слышным щелчком.

Кабинет не был пустым. Он был наполнен.Наполнен тем специфическим, уютным беспорядком, который красноречивее любогогодового отчёта говорит о статусе, доходах и моральном облике владельца.Деловая, аскетичная обстановка здесь не царила — она утонула, как нерадивыйклерк в реке Стикс, под грудой более насущных и приятных вещей.

На массивном дубовом столе, придавленноммраморным пресс-папье в виде химеры, пожирающей собственный хвост (символично,подумала Лисси), вальяжно раскидались папки. Одни были перевязаны алой лентой ссургучными печатями, на которых красовались грозные надписи: «Срочно.Конфиденциально. Не читать. Особенно вам». Другие мирно соседствовали сконвертами из плотной, дорогой, бархатистой на вид бумаги, которые даже непытались выглядеть как что-то иное, кроме утренней почты от благодарныхпросителей. Лисси уловила знакомый, сладковато-гнилостный запах — смеськожанных переплётов, едких чернил и лёгкого, пудрового аромата взяток крупного,отборного калибра.

Вдоль стены, у громадного, тёмного, каксовесть чиновника, шкафа, выстроился немой, но красноречивый парад даров.Плетёные корзины ломились от заморских фруктов, цвет которых казалсянеприличным, почти вульгарным в этом серо-буро-малиновом Городе. Деревянныеящики с перламутровой инкрустацией намекали на содержимое крепче сорокаградусов и дороже месячного жалованья мелкого клерка. Этикетки пестреливычурными названиями вроде «Огненный Дракон с Ледяных Пиков — выдержка вдубовых бочках из плачущего леса» или «Эликсир Забытых Снов — дистиллят ночныхкошмаров, выдержка три века». Лисси не знала их вкуса — её рацион редко включалчто-то дороже чёрствого хлеба и вчерашнего рагу из того, что не успело сбежатьс рынка. Но она отлично знала, сколько даст за одну такую бутылку старина Гнус,скупщик краденого на Рыбном рынке. Цена равнялась примерно полугоду её тихой,неприметной жизни или одному очень громкому провалу.

Но сегодня её интересовали не сокровища, амусор. Потому что в мире бюрократии именно мусор часто содержит ключи к дверям,которые официально наглухо заперты.

Её взгляд, острый и цепкий, как у настоящейлисы, проскальзнул мимо соблазнов и ухватился за скромную, позеленевшую отвремени металлическую корзину у ножек стола. В ней лежала смятая, порванная,испачканная чернилами бумага — брак, черновики, гневные отказы, написанные подгорячую руку. И, что самое главное, печати. Официальные, казённые, красивыепечати Миграционного Контроля, поставленные впустую на испорченных бланках.Одного такого клочка, с неповреждённым, чётким оттиском, ей было достаточно.Остальное — прикрытие.

Она быстро, почти бесшумно, перебраласодержимое, пальцы в перчатках двигались с привычной ловкостью. Вот он — уголокс вожделенным штампом, «утверждено» и подпись, пусть и на документе,объявляющем некоего господина Плюгавца «персоной нон грата» за «неподобающуюформу усов». Не раздумывая, она вытряхнула всю корзину в принесённый с собойпотертый холщовый мешок для мусора. Дело сделано. Повернулась к выходу,чувствуя лёгкий прилив удовлетворения. Ещё один шаг к цели.

И застыла.

В дверном проёме, заполнив его собой, какпробка бутылку с дорогим коньяком, стоял охранник. Не просто стражник — монолитв поношенной, но добротной, туго застёгнутой униформе, с лицом, которое,казалось, высекали тупым зубилом из гранита вечных подозрений и мелкихпакостей. Его маленькие, глубоко посаженные глазки, похожие на две чёрныепуговицы, пришитые к мешку с картошкой, медленно, с наслаждением бульдозера,обследовали её с головы до ног, будто составляли опись на конфискацию.

— Новенькая? — голос у него был хриплый, будтопросеянный через сито из окурков, дешёвого бренди и разбитых надежд.

Автоматизм — лучший друг вора, его втораянатура, его броня и щит. Маскировка включилась сама собой, как ловушка,спущенная пружиной: плечи ссутулились, спина согнулась в покорной дуге, взглядмгновенно потупился в блестящий, отполированный до зеркального блеска паркет, вкотором теперь отражались только её стоптанные башмаки и его громадные,поблескивающие воском сапожищи. В руках появилась та самая подобострастнаядрожь, которую она наблюдала у просителей у дверей кабинетов.

— Да, господин стражник. На испытательномсроке, — пропищала она, стараясь звучать как можно более мокрой, испуганноймышкой, которую вот-вот раздавит сапог Системы.

Он шагнул внутрь, и кабинет вдруг стал тесным,душным, наполненным запахом вощеной кожи и полированной стали доспеха и грубойсилы.

— Не прихватила ничего лишнего отсюда? — егодыхание пахло луком, перегаром и холодным, безличным авторитетом того, ктознает, что его слово здесь — закон, пусть и мелкий, но подзаконный акт.

— Нет! Только… корзину почистила. Как велели,— Лисси робко потрясла мешком. Сквозь ткань глухо, уныло зашелестела смятаябумага — звук невинности, звук мусора.