Алексей Курилко – Родом из детства (страница 22)
- Он просто записывает за учителями.
- Что он записывает – вот вопрос. Я вам удивляюсь, мама Курилко! По-вашему, это нормально?
- А нормально говорить детям такое? – мама открыла блокнот. – «Андрей Николаевич: Вас, скотов, расстрелять мало! Вас надо было бы в утробе душить».
- Это он мог и выдумать.
- Кто?
- Ваш сын.
- У моего сына на такую гадость фантазии бы не хватило.
- О, вы не знаете своего сына. У него фантазии – будь здоров. Кто на прошлой неделе подкинул в сумку Анжеле Николаевне дохлую жабу?
- Вы меня спрашиваете?
- Да, я спрашиваю Вас, а вы, в свою очередь, спросите Алексея.
- Хорошо, я поинтересуюсь.
Елизавета Людвиговна почувствовала, что мамина оборона рухнула. Елизавета Людвиговна ринулась в атаку.
- Вы посмотрите на его оценки. Это же не оценки, это телефон Карлсона: два-два-три, два-три-три-два…
- Да, но…
- И вместо того, чтобы сконцентрироваться на учёбе, он заводит записную книжку, в которую вносит очернительные фразочки сомнительного происхождения. Это сродни поклёпу. Я убеждена, что половина этих записей – это выдумка и клевета чистой воды. У мальчика явные литературные способности, но это не повод забрасывать другие предметы. Я уж не говорю о его поведении. И о том, как он разговаривает с учителями. Откуда этот гонор? С чего такое высокомерие? Он с вами дома тоже так разговаривает? Это же уму непостижимо! Такое складывается впечатление, что он за людей нас не считает. Я ему говорю: «Мы тратим на вас своё время и здоровье». А он мне, нагло ухмыляясь: «Вам за это деньги платят». Откуда в нём такой нездоровый цинизм. И такое, знаете, презрение в глазах!..
В тот вечер мама не нашла дома солдатского ремня. Я его предусмотрительно спрятал. Ей пришлось бить меня велосипедной цепью. Лучше б я не прятал ремень.
- Я тебя, гадёныша, - кричала она, - заставлю уважать учительский хлеб! Ты у меня свой «нездоровый» цинизм с кровью выхаркаешь!..
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Од ин психолог назвал людей, родившихся в семидесятые «поколение с ключом на шее». Не без оснований.
Дети возвращались со школы раньше, чем родители приходили с работы домой. А дети есть дети. Потеря ключа для них – обычное дело. Потому родители вешали ключ на шнурок, дети, отправляясь на улицу, вешали этот шнурок на шею, тем самым снижая к минимуму риск потерять ключ.
В детстве я посеял не один ключ. Хуже того! Не один десяток ключей.
Мать называла меня «Буратино наизнанку». Тот, говорила она, искал ключик, а ты его теряешь.
Идея со шнурком не спасала меня. Ключ терялся вместе со шнурком. Каким образом? Не имею ни малейшего представления. Мистическим образом.
В конце концов, мне было строго-настрого (почти под страхом смерти) запрещено брать с собой ключ на улицу. Уходя «на гульки», я должен был оставлять ключ под ковриком. При этом, мать всерьёз опасалась, что когда-нибудь нас обкрадут.
Меня одолевал скепсис:
- Что у нас брать?
В ответ получал полный негодования монолог:
- Что у нас брать? Ах ты сопля засохшая! Думаешь, нечего брать? Думаешь, мы нищие? Да ты ещё нищеты не видел! Ты вот на ужин от перловой каши морду свою воротишь, а нам мать картофельную шелуху на базаре покупала, варила её и мы жрали так, что за ушами трещало! Мы о буханке чёрного хлеба только мечтать могли, а тебе, оглаеду, белый хлеб подавай. Зажрались вы, милостивый государь, вот что я вам скажу! Марципанов ему подавай! Что у нас брать… А телевизор? Он, по-твоему, ничего не стоит? А магнитофон «Весна», за который я почти всю получку отдала! Чтобы ты своего хрипатого рецидивиста целыми днями слушал! Ковров персидских у нас, конечно, нет. Но мы не нищие. Ясно тебе? Я всю жизнь пашу, как папа Карло с утра до ночи, чтобы одевать-обувать, кормить тебя, скотину неблагодарную. Чтобы ты человеком вырос. А ты хоть копейку в этой жизни заработал? Ты вообще к труду не приучен. Тебя мусор вынести не заставишь! Тарелку помыть не можешь за собой. А зачем? Есть же мама! И в кого ты такой уродился? Я всю жизнь работаю как рабыня Изаура, отец твой, хоть и сволочь редкая, но тоже работящий, а вы с Наташей, я смотрю, решили в аристократы податься. Что у нас брать… Вон у меня цепочка с кулоном – золотые. Ерунда, скажешь? А людей после войны и за меньшее убивали… Уйди с глаз моих долой, пока я тебя самого не убила!... Что у нас брать…
Но я уже осмеливался возражать:
- Тебя послушаешь, ма, так у нас тут остров сокровищ…
- А тебя послушаешь, - вспыхивала мать снова, - так у нас тут «На дне» Горького!
- Как это – на дне горького?
- Вот лучше б читал побольше! А то одна улица на уме.
Я был задет за живое:
- К твоему сведенью, я много читаю.
- Видела я, что ты читаешь! Говно всякое американское.
- Ты про что?
-Не «про что», а «о чём»! Элементарная культура речи отсутствует. «Марсианские хроники» он читает! Мы тут на Земле ещё жить не научились, а их уже на Марс потянуло…
- Хорошая книга…
- Хорошая книга – это «Анна Каренина». Но ты ещё не дорос.
- Читал я твою Каренину.
- Если бы ты читал Толстого, ты б не разговаривал как босяк.
- Кто бы говорил, огрызался я.
- Что?
- Ничего, - бурчал я в ответ. – Сама материшься, как сапожник.
- А вот ты поживи с моё, я посмотрю как ты без мата обойдёшься.
- Вот и посмотрим.
- И не огрызайся мне! Имей хоть толику уважения к матери. Я тебе не девочка с подворотни. Говно малое.
Я обижался:
- С тобой невозможно вообще говорить. Начали а ключ, а кончилось обзыванием.
- Кончается молоко в сиське! Следи за речью.
- Сама следи.
- Алексей! – полное имя употреблялось в качестве последнего предупреждения. – Ещё одно слово, Алексей! И моё терпение лопнет.
- Ладно, - сдавал я позиции тут же, хотя в последнее время она чаще грозила, чем наказывала. – Я пошёл на улицу.
- Ключ возьми. Я тебе открывать не нанималась. Хочу сегодня пораньше лечь.
- Так ключ,- спрашиваю я её, - под коврик сунуть?
- А ты хочешь ещё один ключ потерять?
- Я просто спросил.