Алексей Курилко – Родом из детства (страница 23)
- А я просто ответила.
По-моему, ей было важно, чтобы последнее слово осталось за ней. А мне было всё равно. Я уже был на улице.
Глава двадцать седьмая
Мама вечно задавала один и тот же вопрос: «Сколько можно проводить время на улице?». Вопрос, безусловно, был из разряда риторических. Сейчас я убеждён, что половину всего детства провёл на улице, вторую половину – в школе. Дом был всего лишь короткой промежуточной станцией между домом и улицей.
- Что там, - спрашивала мама, - можно делать целыми днями?
Что делать на улице?! Разве я мог ей это объяснить.
На улице можно было делать тысячи вещей! Можно было играть. В футбол. В хоккей. В баскетбол. В квадрат. В пекаря. В квача. В вонючку. В слона. В «казаки-разбойники». В стенку. В стукалку. В чу. В войнушку. Можно было лазить по подвалам, а можно было залезть на крышу. Можно было жечь дымовуху, а можно было воровать в частном секторе яблоки и черешни. Можно было идти в кино, а ещё лучше – отправиться на карьер и печь картошку.
Можно было идти в соседний двор и драться за право строить халабуду в сквере около ЖЭКа.
Можно было поджечь мусорный контейнер, а можно было бросать водные бомбочки с крыши… Хотя, на самом деле, ни то ни другое делать было нельзя, но не делать – было невозможно.
Можно было пойти к общежитию и подглядывать за голыми бабами, моющимися в общей душевой. Можно было…
Разве можно перечислить всё, чем мы занимались в детстве во дворе и за его границами?
Мне казалось, нет, я был уверен, что когда я вырасту и у меня будут свои дети, я не буду ограничивать время их уличных игр.
Когда появились дети, я уже не так сильно был настроен отпускать их без всякого надзора на улицу весь вечер до темноты. Время изменилось. Ребёнок на улице без присмотра вызывает беспокойство. Мало ли… Маньяки, педофилы, пьяные подростки… Неизвестно, какая ещё опасность поджидает ребёнка на улице.
Да, вначале изменилось время. А за ним изменились и дети. Им больше нечего делать на улице. Они спешат к компьютерам. А когда их гонишь от компа, боясь за их психику, они обижаются, а про себя, наверняка, думают: «Вот когда я вырасту, я моим детям никогда не стану ограничивать время сидения за компьютером, пусть хоть с утра до ночи сидят».
Глава двадцать восьмая
Лет в двенадцать-тринадцать я начал испытывать жгучий интерес к женскому полу. Интерес настолько сильный, что он порой затмевал все остальные интересы.
Объяснять особо нечего. Все мужчины в подростковом возрасте испытывали нечто подобное. Тут тебе и утренние поллюции, и неуместная неконтролируемая эрекция, и полуночный онанизм на вызываемые воображением образы, и волнительный трепет от невинного прикосновения девушки… и т.д. ,и т.п.
Многие женщины вызывали желание. Не все. Но многие. Вызывали желание, ничего для этого специально не делая. Им достаточно было лишь попасть в прицел голодных, всё подмечающих глаз.
Интернета тогда не было, порнографические журналы были редкостью – спасала хорошо развитая фантазия…
Брюня, видимо, тоже вступил в полосу подросткового вожделения. Во всяком случае, теперь почти все наши разговоры так или иначе сводились к бабам.
Вот, скажем, сидим во дворе. Болтаем о всякой всячине в своё удовольствие. Можно сказать, ведём псевдоинтеллектуальный спор.
- Фантастика, - говорю я, - это, конечно, прикольно. Но если вдуматься, согласись, это те же сказки, но только для взрослых. А я и в детстве не особо любил сказки.
- Нет, Лёха, сказки – это то, чего быть не может. А фантастика, особенно научная, рассказывает о том, что как бы может быть, или когда-нибудь будет, или уже есть, но мы об этом не знаем.
- Всё равно, - говорю, - мне интересна жизнь, а не выдумка.
- Так вот фантастика и выдумывает: а какой была бы жизнь, если бы?
- Если бы что?
- Ну, блин, не знаю, если бы, например, на нас напали инопланетяне. Или если бы создали «машину времени». Или… если б кто-то вдруг заимел какую-нибудь суперспособность!
- Братья Стругацкие хорошо пишут. Мне нравится.
- Лёха! – Брюню явно что-то взволновало. – А какой суперспособностью ты хотел бы владеть?
Я растерянно отвечаю:
- Даже не знаю.
- Классно было бы, - говорит Саня, - при желании становиться невидимым.
- Да, - говорю, - прикольно…
- Можно было бы, - продолжает развивать свою мысль Брюховецкий, - можно было бы попасть незамеченным к Ленке Ланько и зырить, как она в душе моется.
- Это да…
- Или хорошо бы уметь видеть сквозь стены. Можно было бы тогда пойти к женской бане…
- А я вот слышал, в Америке сделали такие очки, с помощью которых можно видеть человека без одежды.
- Та ну, это брехня! Это научно невозможно.
- Фиг его знает. Я бы от таких очков не отказался. По приколу.
Хотя на самом деле я больше мечтал заполучить обыкновенный бинокль.
В доме напротив на четвёртом этаже жила красивая девушка. Вечерами, перед тем как лечь спать, она, стоя перед большим овальным зеркалом, переодевалась в ночную рубашку. Перед этим она никогда не забывала задёрнуть окно занавеской, но белая занавеска была полупрозрачной, и пока моя красавица не выключала в комнате свет, я во все глаза наслаждался будоражащим эротическим зрелищем. Эти минуты были самыми любимыми и сладостными в течение дня.
Одно было плохо. Я приходил домой около одиннадцати. И бывало, что моя красивая соседка из дома напротив уже спала, её окно безжизненно чернело и я ложился спать, разочарованный и злой, чувствуя себя обманутым и брошенным. Но приходить домой раньше я, к сожалению, не мог. Во дворе всегда находилась куча всяких насущных дел: ну там пацаны, футбол, сигареты, пиво, анекдоты, разборки, драки, туда-сюда… Это раз. Да и не хотел я лишний раз пересекаться с матерью. Я предпочитал вернуться домой после того, как мать уснёт: тихонько открыть входную дверь и тихонько пробраться в свою комнату. Это, значит, два.
Почти два года я любовался ею на расстоянии. Я узнал со временем, как её зовут, где учится… Но познакомиться с ней я так и не решился. Так она и не узнала никогда о своём тайном и, можно сказать, верном поклоннике.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ девятая
О спорт, ты – мир!
Со спортом у меня никогда не складывались хорошие отношения. Мы старались поменьше собой друг друга обременять.
Гантели, правда, мне мама купила. Пятикилограммовые. Но основную, большую часть времени, они преспокойно пылились под диваном.
Изредка на меня что такое накатывало, какая-то необъяснимая тяга к физическим нагрузкам, обычно это случалось после прочтения какой-нибудь интересной книге о знаменитом спортсмене или просто о сильном человеке, и я доставал из под дивана гантели и занимался физическими упражнениями до седьмого пота. Качал бицепс, трицепс, грудь, плечи… Моего энтузиазма хватало, от силы, на дня три-четыре. После чего гантели на несколько месяцев вновь отправлялись на своё привычное место.
В седьмом классе, находясь под сильным впечатлением от рассказов Джека Лондона «Мексиканец» и «Кусок мяса», я записался в секцию бокса. Десять месяцев я посвятил себя этому виду спорта. Настолько долго я потом никогда ничем не занимался – в плане спорта. Мне нравился бокс. Я получал удовольствие от тренировок. Меня умиротворяла лёгкая приятная усталость после тренировки.