Алексей Курилко – Родом из детства (страница 24)
Тренер меня хвалил, мне это льстило. Я был тщедушный, худенький подросток, но Андрей Васильевич – наш тренер – утверждал, что у меня «реакция раздрочённой кобры». На ринге я держался свободно, был лёгким, юрким, удары наносил резко, телесно.
Короче, делал успехи. Это всегда окрыляет, стимулирует дальнейшее увлечение. Я уже всерьёз задумался о спортивной карьере. Но вдруг произошёл неприятный казус.
В то советское время у дворовых ребят было не так уж много развлечений. Среди прочих были массовые драки: на дискотеках, в карьерах, двор на двор, район на район… Различий между нами особо не было, приходилось разделять на своих и чужих по месту жительства. Если ты по каким-то причинам оказывался на другом конце города, и тебя ещё угораздило столкнуться с однолетками или ребятами постарше, то первый же вопрос касался именно этой щекотливой для тебя темы: «Ты с какого района?». И твой ответ являлся для тебя приговором.
Гуляли мы однажды в Голосеевском лесу. Не помню по каким причинам нас туда занесло. Нас было шестеро: Саня Куренной, Миша Науменко, Саня Шевченко, Гриша Семченко, Андрюха Додин и я. был тёплый весенний день. Настроение под стать погоды- солнечное. Мы беззаботно веселились и, как гласит знакомое до оскомины литературное клише, ничто не предвещало беды.
Мы первые увидели их. Встречи ещё можно было избежать. Достаточно было повернуть назад или, хотя бы, свернуть в сторону. Мы взглянули на Куренного. Он всегда был нашим лидером – ему и полагалось принимать решение. Если бы он решил обойти тех ребят стороной, мы бы все с радостью его поддержали (те пацаны были явно нас старше), но он понимал, что его авторитете пошатнулся бы в наших глазах. Предполагаю, что так он и думал. Даже не думал, на это не оставалось времени, он так чувствовал. Куренной был прирождённым лидером. Время от времени у меня возникали с ним конфликты. Не потому что я оспаривал его лидерство, боже упаси! Не люблю командовать почти так же сильно, как и подчиняться. Нет, я не желал занять его место, ноя позволял себе иметь своё мнение и поступки. Пару раз мы дрались с ним, и в результате никто не считал себя поверженным. В конце концов, он сделал хитрый ход – он стал называть меня лучшим другом. Он, как мудрый начальник, сделал меня своим замом. Но я нисколько не дорожил его расположением. Если б он посмел выгнать меня из компании, я бы не скучал. В одном только нашем дворе было отдельные четыре шайки, как-то исторически так сложилось, я в каждой был своим человеком. Меня любили за мой весёлый нрав и остроумие. Куренной, наоборот , неоднократно был не в состоянии как следует прикрыть ревнивого раздражения: нафиг ты, -спрашивал он, - водишься с этим Жорой –он же придурок. Я мог общаться с кем угодно. Любопытно, куда это всё девалось?
Итак, мы находились в Голосеевском лесу и столкнулись с компанией незнакомых парней. Их тоже было шестеро.
Мы шли себе мимо. Они нас заметили. Конфликт не заставил себя ждать.
Они окликнули нас:
- Эй, вы!
Я глянул на Куренного, тот шагал с отрешённым лицом, что называется «на полнейшем морозе».
- Вы чего - оглохли? Что вы тут шляетесь?
- Тебя забыли спросить, - огрызнулся я на ходу.
- Чё ты сказал?
Куриной зыркнул на меня колючим взглядом, обернулся к ним, и ответил за меня:
- А что нельзя? Это что ваш лес?
Те подошли к нам.
- Ну, не ваш, точно.
- И не ваш, - парировал Куренной.
- А чей? – спросил самый крупный из шестерых, рыжий такой, и, шагнув к Куренному вплотную, пихнул его руками в грудь.
Куренной отпихнул его в ответ.
- Бей их, пацыки! - крикнул рыжий и накинулся на Куренного.
Каждому досталось по противнику. Меня судьба свела с каким-то долговязым парнем, лицо которого обезобразило шрапнелью оспы.
Я поднял сжатые кулаки к лицу, встал в стойку. Он был на полторы головы выше меня, но меня переполняла уверенность в том, что я его одолею. Я уже даже знал как. Лишь только он приблизится на расстояние удара, я тюкну его «прямым» в край подбородка и он, клюнув головой воздух, отправиться в глубокий нокаут, а я брошусь помогать кому-нибудь из наших.
Я не спешил. И время замедлилось. Он двигался навстречу ко мне. Я выждал. Собранный, сконцентрированный… Он шёл не поднимая руки, открытый полностью…
Глядел я ему прямо в глаза. Потому что помнил наставления тренера:
- Не следи за руками, - говаривал он. – Всё его тело врёт, смотри в глаза. За мгновение до удара ты увидишь, что он собирается ударить, и этого мгновения тебе хватит, чтоб уйти от удара.
Он приблизился. Я уловил, что он собирается ударить первым: мышцы его лица напряглись, губы сжались, глаза сверкнули… Я успел перенести тяжесть своего веса на правую ногу, готовый увернуться от любого удара, а затем нанести свой…
Он так и не поднял своих рук. Он задействовал ногу. Врезал сл всей дури ногой. Удар пришёлся в пах. Острая боль пронзила все внутренности, перехватило дыхание, из глаз непроизвольно брызнули слёзы… Бой был быстро и позорно проигран. Мой противник повалил меня на землю, и принялся колошматить меня поверженного с невероятной злобой, вдохновенно, словно тесто месил.
Дела моих товарищей тоже протекали не блестяще. Краем глаза я успел заметить: противник Додина оседлал его и, держа за волосы, тыкал мордой в грязь; неподалёку Куренной и рыжий, вцепившись друг в друга, катались по земле, прямо как любовники в приступе взаимной страсти.
Потом я услышал истерический крик Науменко:
- Бежим!
Этот крик, своеобразный сигнал к отступлению, а точнее к паническому бегству, был не только услышан всеми нами, но и предал нам силы. Я изловчился и лепил пару коротких ударов в ненавистное мне лицо, изъеденное оспой, затем, спихнув противника с себя, вскочил и понёсся прочь, вслед за товарищами по несчастью.
Душила злая обида. Физическую боль поглотила боль душевная. Я был оскорблен и разочарован.
Сам виноват! Психология начинающего спортсмена заблокировала звериную интуицию и навыки дворового пацана – и подвела. Привык, дурак, что на ринге никто не бьёт ниже пояса. Тем паче ногой.
С боксом было покончено. Окончательно и бесповоротно.
В уличных драках была иная психология, и напрочь отсутствовали правила. А я в детстве был лодырем и раздолбаем.
Я ещё неоднократно делал попытки подружиться со спортом.
Месяц ходил на каратэ. Но мама отказалась платить за тренировки.
- Не буду я платить за твоЮ каратэ! – ворчала она. – Нам жить не за что, второй месяц за квартиру не уплачено, а я буду твои дурацкие «кия» оплачивать? Обойдёшься! Зачем тебе каратэ? Кого ты собираешься бить? Что? Никакой это не спорт! Не делай з меня идиотку на старости лет. Хочешь заниматься спортом – пиздуй в лёгкую атлетику – будешь там на кольцах и на брусьях яйцами крутить, это хоть красиво. А твоя каратэ – это прямая дорога в тюрьму! Ты же можешь ногой кому-то в голову заехать и он может умереть… Хорошо если это будет начальник ЖЭКа, а если всё-таки хороший, ни в чём неповинный человек? Не дам! И не проси! Ни копейки! Хочешь кого-то угробить – вон возьми мясорубку на кухне, а ногами махать ты можешь и дома. А что? У нас в большой комнате места – хоть коней гоняй, махай себе на здоровье, «киякай» там себе, хоть до посинения в области таза. Всё! Разговор окончен. Денег нет! Мама ещё не смастерила из подручных средств печатный станок. Ауфидарзейн, майн либен! Загляните на недельке.
Потом я подался в велоспорт. Своего велосипеда у меня не было, и я надеялся, что там я накатаюсь вдоволь. Но за два месяца тренировок, нас и близко к великам не подпустили. На тренировках мы только и делали, что бегали, прыгали, приседали и ходили вприсядку… Я перестал ходить на тренировки. Да и сестра со своим первым мужем купили мне ко дню рождения велосипед.
Потом меня сестра по большому блату устроила в юношескую футбольную команду «Арсенал».
Я посетил четыре тренировки. Мне нравилось. Но стоило капитану команды – всеобщему любимчику – неподобающим тоном сделать мне какое-то замечание (что-то о том, что я неправильно принимаю мяч), я послал его в жопу и после этого не посмел явиться на следующую тренировку.
Короче, что тут вспоминать? Что понапрасну рассуждать? Не сложилось у меня со спортом. Не судьба.
Единственный вид спорта, которому я до сих пор отдаюсь всей душой – это борьба с самим собой. Бывают, всё ещё случаются, крупные поражения, но в принципе, я чемпион.
Глава тридцатая
По субботам мать устраивала в моей комнате уборку. Она всегда требовала, чтобы я ей в этом помогал, но очень скоро, уже спустя несколько минут, она гнала меня из комнаты, уверяя, что от меня никакого толку, и я только «мешаюсь под ногами». Я уходил в другую комнату или на кухню, и уже оттуда слушал её недовольный ворчливый монолог:
- Нет, ну ты посмотри на него! Только неделю назад я всё здесь вылизала, а теперь здесь снова такой срач, что даже бурлаки с Волги побрезговали бы тут спать. Сколько раз я тебе говорила: будь аккуратней, поддерживай порядок! Запомни раз и навсегда: пусть будет бедно, но чисто. Людей же стыдно пригласить. Какая-то не квартира, а хижина дяди Тома. Ладно ещё когда мы жили в коммуналке, но я что зря нам эту квартиру выбивала? Сколько я писем писала? И Терешковой, и Щербицкому… Боже, сколько тут пыли! Да я могу пирожки из неё лепить… Так, это ещё что? Опять один носок! Ты меня с ума сведёшь, сволочь такая… Вот где второй носок? У тебя двадцать пар носков и все по одному. Ты мне правду скажи, может у тебя завёлся одноногий приятель, и ты его снабжаешь носками? Так отдавал бы сразу два. И что мне теперь с ним делать? И опять с дыркой! Ты что там, на улице, в носках по асфальту бегаешь? Так, это ещё что? Что это за палки? Ничего не понимаю… Что за муйня такая? Я сейчас себе мозг сломаю… Лёша! Лёша, иди сюда, горе ты моё луковое! Что это за палки?