Алексей Курилко – Родом из детства (страница 16)
- Я не хотел пугать Анжелу Николаевну, - пробормотал я в своё оправдание.
- А чего же ты хотел?
Я пожал плечами:
- Ничего.
- Для чего же ты вылез в окно?
- Просто так.
Татьяна Степановна покивала головой, словно хотела дать мне понять, что она так и думала, а взгляд её серых умных глаз оставался холодным и безучастным. Я никогда до конца не мог поверить в то, что наш директор – живой человек. А в тот момент я окончательно утвердился в мысли – Татьяна Степановна не что иное, как биологический робот, лишённый человеческих качеств. В её функции входит лишь внушать страх, уважение и стыд за любой поступок, выходящий за границы раз и навсегда установленного школьного порядка.
- Боюсь, я буду вынуждена принять меры.
Помню, в ту секунду я в который раз подумал о том, что взрослые постоянно врут. Безостановочно. Нагло. Всегда. Во всём. Даже в мелочах. Ведь ясно же, что это ложь. Она совершенно не боится того, что будет вынуждена принять меры.
- Вот как мы поступим, - сказала она. – Для начала, Саша, я хотела бы видеть завтра твоих родителей в школе.
- Ладно.
Меня так и подмывало огорошить её сообщением, что я вовсе не Саша. Было бы интересно посмотреть на её растерянность. Но я представлял, как ей будет неловко из-за того, что она вот уже несколько лет ошибочно называет меня Сашей. И мне становилось жалко Татьяну Степановну.
А вдруг она и глазом не моргнёт. Ведь она биоробот. В её сложной программе не будет сбоя из-за такой маленькой ошибки. «Саша» автоматически поменяется на «Лёша». И всё.
А ещё… А ещё… Татьяна Степановна наверняка спросит меня – почему я раньше не поправил её. Правильный и честный ответ мне заранее не нравился. Я не исправил Татьяну Степановну, будучи первоклашкой, когда она первый раз назвала меня Сашей. Не осмелился. Я оробел. Во второй раз я откликнулся на имя Саша, потому что не исправил её тогда – в первый раз. Естественно, с каждым разом мне становилось всё трудней и трудней указывать ей на этот маленький казус.
В общем, я был и оставался для неё Сашей.
Какая, в принципе, разница? Так я думал. Какая? Саша, Лёша… Она желает видеть моих родителей. Я точно знал, маме это не понравится. Скорее всего, думал я, мать устроит мне страшную взбучку. Или сильно огорчится, начнёт плакать, обвинять меня в том, что я позорю её, потом у неё случится приступ и, задыхаясь, она станет высказывать незаслуженные обвинения в предумышленной попытке «загнать её в гроб», а в результате - испорченный вечер и бессонная ночь.
Однако, к моему удивлению, ничего этого не было.
Я передал матери просьбу директрисы лицезреть завтра в школе моих родителей.
Мать спросила:
- Опять подрался?
- Нет…
- А что?
- Не знаю.
Я не хотел признаваться заранее. Завтра – это ещё когда будет. Зачем же портить себе сегодня? А вдруг… Маловероятно, конечно… Но вдруг… А вдруг завтра выяснится, что школа ночью сгорела. Шансов ничтожно мало, но они есть. Или Татьяна Степановна сломает ногу и не придёт на работу. Ну а вдруг!
Завтра всё-таки наступило. Школа не сгорела, Татьяна Степановна осталась живой-здоровой…
Я ждал маму на улице. Около школы.
Она вышла минут через сорок.
- Суки, - сказала она по дороге домой. – Полчаса одно и то же. – Мама принялась кривляться. – Вы понимаете, что если б он сорвался вниз, то нас бы посадили. – Она помолчала. – То есть они не за тебя, идиота, переживают, а за себя, родимых, беспокоятся.
Чувствуя, что мать не сердится, я слегка расслабился.
Я сказал:
- Не хотел я её пугать. Мы просто поспорили. А тут Анжела Николаевна входит…
- С кем поспорили? – спросила мама.
- С Ивашиным.
- Это очкастый такой? Похож на сына немецкого мотоциклиста.
- Нет, то Гирченко. А Ивашин полненький такой…
- В сравнении с тобой все полненькие. Это ты у меня худой, как смерть оккупантов. На что поспорили?
- На три рубля.
- Три рубля? О, майн гот! Дёшево же ты ценишь свою жизнь! Три рубля… Спорил бы уже рублей на двадцать… Три рубля… Один гроб мне обошёлся бы рублей в тридцать… И откуда у тебя деньги, хотелось бы мне знать?
- У меня денег нет, - говорю. – Но я ведь проигрывать не собирался…
- Три рубля, - продолжала мать ворчать. – Котята и те на рынке дороже.
Какое-то время шли молча. Потом мать сказала:
- Передай своему Ивашину, чтоб три рубля отдал, а то я его лично с четвёртого этажа выкину.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Самыми слабыми в нашем классе считались Юра Дынник и Антон Иванченко.
Однажды они поссорились. Началось всё, как это обычно случается, из-за пустяка. Антон сказал Юре, что тот худой, как глист.
- Сам ты глист, - обиженно буркнул Юра в ответ.
- Я не такой худой, как ты, - возразил Антон и повторил: - А ты худой, как глист.
- Сам такой, - упрямо настаивал Юра.
- Ты хоть знаешь, кто такой глист?
- Знаю. Это ты.
- Слышь, я тебя не обзывал. Просто сказал, какой ты худой.
- Сам глист, - твердил Юра. – Глистяра! И опарыш.
- А в морду?
Это звучало как предложение. Но Юра его не принял. Он просто повторил то, что Антона явно обидело.
- Опарыш.