Алексей Курилко – Родом из детства (страница 18)
- Ты придурок, - говорю я дружелюбно.
- Может, и эту фразу тебе сейчас передали из центра. Из центра наблюдения.
- Знаешь, что мне сейчас точно передали? Из центра обалдения. Что тебя слишком часто бьют по голове. Это нехорошо.
В ответ Саня добродушно улыбался.
Он никогда не обижался на мои шуточки и остроты. Я это ценил. И старался не злоупотреблять его терпением.
С Брюней мы любили играть в сыщиков. Я был Холмсом, а он – Ватсоном. Мы придумывали преступление и пытались найти убийцу. По уликам. Улики обычно были в мусорном ведре. Мы с умным видом рылись в ведре и обсуждали содержимое. Например, достаю я пакет из-под молока. Спрашиваю:
- Ватсон, вы видите? Каков вывод?
Саня уверенно заявлял:
- Убийца любит молоко.
- Не обязательно, мой друг, не обязательно. Возможно, у него есть кот. Запишите – либо убийца пьёт молоко, либо имеет кота. Что тут ещё? Окурки…
- Убийца курит.
- Браво, Ватсон. Убийца курит. Или пытается запутать следы. Ведь он мог собрать окурки и выбросить их в это ведро, зная, что мы будем в нём рыться. О, Мориарти ужасно хитёр и коварен. Это элементарно.
- Смотрите, Холмс, бигуди…
- Гм… Где бигуди, там и женщина…
- А если Мориарти и есть женщина?
- Не думаю, Ватсон. Здесь его мужской носок.
- Один?
- Как видите. Какой напрашивается вывод? Правильно! Мориарти – одноногий.
- Или одноногая.
- Ну что ж, в любом случае круг сужается. Человек, которого мы ищем, пьёт молоко или имеет кота, курит, пользуется бигуди, без ноги… Что там ещё?
- Куриные кости…
- Что ещё?
- Всё.
- Гм… Не густо… Что скажите о самом ведре?
- Оно алюминевое…
- Ватсон, я не слепой, я вижу! Какой вы делаете из этого вывод?
- Из того, что вы видите? Что вы не слепой.
- Ватсон, не тупите! Думайте!
- Я стараюсь…
Всё моё детство – это школа и улица.
Я уходил в школу в восемь утра, приходил один из первых и проводил в ней, в школе (включая «продлёнку»), девять-десять часов, затем приходил домой, переодевался, ужинал, если было что кушать, и убегал на улицу. Домой я старался приходить как можно позже, часов в десять.
Брюнина мама запрещала ему со мной дружить. Она полагала, что я плохо на него влияю. Но он всё равно со мной дружил. Хоть и тайно.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
У меня никогда не было прозвища. Оно и понятно. С такой фамилией и кличка не нужна. Курилко – так меня и называли все. По имени ко мне обращались только двое – Брюня и мама. Мама ещё ,когда бывала в хорошем расположении духа, ласкала мой слух нехитрой рифмовкой: «Алёшенька, волчонок. Мой миленький ребёнок». А вот будучи в плохом настроении, мама не жалела обидных эпитетов. Тут тебе и «сволочь такая», и «гнида тифозная», и «папино отродье».
Зато в школе кое-кто величал меня поэтом. Не скрою, мне это льстило. Ведь я был уверен – мне суждено прославиться. Я только всё никак не мог определиться: в каком качестве мне осчастливить мир и обогатить страну – поэта, писателя или артиста.
Многие в школе знали меня и – что удивительно – ценили как поэта-самородка. Я даже стал получать от старшеклассников ни больше, ни меньше – заказы на стихотворные признания в любви. Я-то полагал, что лирика – не мой жанр, но старшеклассники оставались довольны, потому что их девушки млели от моих сочинений, полагая, что это сочинили их парни. А парни, я так понимаю, получали благодаря моим стихам то, что желали получить, или, во всяком случае, облегчали себе задачу. Были постоянные заказчики; были, так сказать, одноразовые. Постепенно, со временем, сама собой установилась твёрдая такса: стихотворение – рубль. По сути, это была золотая пора, когда творчество, точнее сочинительство, приносило мне реальный заработок. Я и сейчас не зарабатываю столько денег литературой.
А ведь стихи-то были плохонькими. Да и не стихи это были вовсе. Так, рифмованная лабуда вроде:
«Перед сном все мысли о тебе.
Просыпаюсь – думаю о том же.
Ты теперь одна в моей судьбе.
Гложет…»
Или вот ещё одно помню:
«Пусть небо усеяно звёздами.
Оля, поверишь, не сплю.
Лишь шепчу, хотя время и позднее:
Я люблю тебя, Оля. Люблю.
Кавалерам твоим я всем в лоб давал.
Сашке Лобову выбил окно.
Ведь любовь не проходит, я пробовал…
А тебе до сих пор всё равно».
Что именно пробовал лирический герой этого стихотворения, чтобы прошла любовь, – неизвестно.
Соль стиха была в том, что это был акростих. То бишь из первых букв каждой строчки складывалось имя или фамилия. В данном случае – Полякова.
В общем, моя литературная карьера начиналась с откровенной халтуры. Стихов для души, не за деньги, я почти не писал. Это меня беспокоило. Я – чистая детская душа – переживал о том, что продаю свой талант. И что это скверно. Я продаю, то есть предаю высокое звание поэта.
Однажды меня даже подключили к идеологической работе.
Дело было так. Светлана Кравченко, ученица шестого класса, обменяла свой пионерский значок на пачку жевательной резинки. Об этом узнали. Был страшный скандал. Меня попросили написать об этом проступке для школьной стенгазеты. Так сказать, пригвоздить к столбу позора.
Я согласился. Хотя мне это решение далось нелегко. Противоречивые чувства играли моей душой, как мячиком, в пинг-понг. С одной стороны, я гордился возложенной на меня миссией. Ну как же! Хулигана и троечника попросила написать стихи сама завуч – гроза всех учеников и многих учителей. А с другой стороны - Света Кравченко была сестрой моего одноклассника, и она была весёлой и красивой, я не хотел её обижать.
Лично я нисколько не осуждал Светин поступок. Он был понятен мне.
Одним словом, я впал в грех конформизма. Не устоял. Позор мне, позор…