Алексей Кукушкин – Жесткие дирижабли Schütte-Lanz (страница 12)

Но предпосылки катастрофы копились. На пятнадцатом полёте, во время посадки при боковом ветре, солдат из наземной команды слишком резко и грубо выбрал швартовый трос. Раздался резкий удар, и в районе нижнего киля послышался треск. Осмотр на месте выявил «небольшую трещину в деревянном элементе». Её залатали на скорую руку, просто набив щепок и замазав смолой, доложив как «незначительное повреждение обшивки». Никто не сообщил в фирму Шютте-Ланц.

Сам Вульф, хоть и освоил управление, так и не научился чувствовать корабль. Он не улавливал, как меняется «голос» скрипа каркаса при наборе влаги, не обращал внимания на едва уловимую вялость рулей в сырую погоду. Он воевал с приборной доской и уставом, а не со стихией. Его люди боялись его гнева больше, чем неисправностей, и многие мелкие проблемы замалчивали.

Последний, роковой вылет на задание в Померанию был для них почти рутиной. Погода по маршруту была неидеальной, но и не штормовой. Вульф, уверенный в «прочности немецкой техники», получив сомнительные прогнозы, не стал отменять полёт. В его рапорте значилось:

«Корабль показывает полную надёжность, экипаж слажен».

Они не везли бомб, только наблюдателей. Это был обычный учебно-разведывательный рейс. Никто из молодых солдат, шутящих в тесном кубрике над банкой тушёнки, не думал, что пренебрежение к «деревянному барину», слабая швартовка на полевой стоянке и внезапный шквал сведут в одну точку все их мелкие упущения. Они шутили, что покоряют небеса на бычьих кишках и фанере, даже не suspectя, насколько буквальной и страшной окажется эта шутка в холодную сентябрьскую ночь у Шнейдемюля.

В конце полета, предстояла рутинная остановка на обратном пути из учебного полёта над Померанией. Экипаж, пятнадцать человек под командованием обер-лейтенанта фон Дитмарша, устал. Медленные, сырые осенние сутки, проведённые в монотонном гуле моторов и сквозняках открытой гондолы, требовали отдыха. Командир принял решение остановиться на ночь у Шнейдемюля, где был удобный, ровный луг, рекомендованный для полевых стоянок. На борту ещё оставался запас водорода и топлива, необходимости срочно возвращаться в ангар не было.

Остановились на закате. Небо на западе было кроваво-красным, что старые матросы в экипаже, пахнущие табаком и потом, кряхтя, назвали «не к добру». Но прогнозы земли не предвещали беды. Двое солдат из наземной команды, встречавшей дирижабль, уныло жевали бутерброды с копчёной колбасой, острый запах которой смешивался с запахом выхлопных газов и влажной земли. Вкус у них во рту был горьковатый от чёрного хлеба и усталости.

Швартовка в полевых условиях всегда была ахиллесовой пятой жёстких дирижаблей. Для SL-1, не имевшего причальной мачты, это означало вытянуть на землю тяжёлые пеньковые канаты с носовой и кормовой частей и закрепить их на вбитых в землю якорях-кошках. Сверху, из люков в обшивке, сбросили дополнительные верёвочные лестницы. Воздух вокруг медленно остывал, наполняясь запахом скошенной травы, лошадиного навоза с ближней фермы и едва уловимым, сладковатым запахом водорода, сочившимся из пористых баллонетов.

Экипаж начал готовиться к ночёвке. В гондолах зажгли тусклые электрические лампы, от которых потянуло запахом раскалённой нихромовой нити и пыли. Механики, протирая тряпками, пропахшими бензином и касторкой, масляные подтёки на двигателях, докладывали об исправности. На земле, под огромным, темнеющим силуэтом, замерли часовые. Местные крестьяне, несколько человек в грубых одеждах, пахнущих дымом и кислым молоком, издалека наблюдали за процедурой. Для них это было одновременно чудом и потенциальной угрозой: небесный монстр мог принести беду.

Ночь опустилась тихая и необычно тёплая для конца сентября. Воздух был неподвижен, тяжёл. Из столовой ближайших казарм доносился запах варева из брюквы и дешёвого маргарина — ужин наземной команды. Внутри дирижабля, в тесных помещениях между шпангоутами, витал сложный коктейль: запах человеческих тел, промасленной кожи ремней, металла, древесины и вездесущей, въедливой влаги, которую впитывал деревянный каркас.

Половина экипажа осталась на ночную вахту внутри корабля. Остальные, включая командира, спустились вниз, в предоставленное для отдыха помещение на краю поля. Ужинали консервированным гуляшом, тёплым и жирным на вкус, запивая его кисловатым пивом из местной пивоварни. Разговоры были вялыми, о доме, о скорой зиме, о том, что деревянные конструкции в сырость поскрипывают сильнее обычного.

Первые порывы пришли после полуночи. Не предваряемые ничем, они ударили по корпусу сбоку, заставив всю громадную конструкцию дрогнуть и издавить из себя скрип тысяч деревянных соединений. Дежурный офицер наверху приказал усилить наземную команду. Солдаты, сонные и недовольные, в промозглом мраке, пахнущем теперь ещё и грозовой озоновой свежестью, навалились на канаты.

Ветер не стихал, а нарастал. Он менял направление, рыская, как зверь в загоне. С запахами земли и фермы теперь смешался резкий, чистый запах приближающегося ливня и пыли, поднятой с дороги. Фонари в руках солдат отбрасывали безумно пляшущие тени под брюхо исполина, который начал жить своей, тревожной жизнью.

Сложность была в самой конструкции швартовки. Канаты, привязанные к носовой и кормовой части, не давали дирижаблю смещаться в горизонтальной плоскости, но почти не ограничивали его вертикальные движения. При переменном, порывистом ветре SL-1 начал работать как гигантский парус на качелях. Его то прижимало к земле, то с силой дёргало вверх. Напряжение в пеньковых тросах достигло предела, они звенели, как струны.

Внутри корабля было суматошно. Экипаж, разбуженный рёвом ветра в расчалках и нарастающим воем в обшивке, пытался занять свои посты. В узких проходах между баллонетами пахло острым страхом и солёным запахом пота. Механики в моторных гондолах, освещённые вспышками молний на горизонте, тщетно пытались запустить двигатели, чтобы дать ход и вырваться из ловушки. Но запустить холодные моторы в такой качке было почти невозможно.

Критический момент наступил, когда шквал, сменив направление на вертикальный порыв, буквально подбросил носовую часть. Передние швартовы лопнули с сухим треском, похожим на выстрелы. Корма, ещё удерживаемая тросами, с силой ударилась о землю. По всему каркасу прокатился ужасающий звук ломающегося дерева, такой глухой, влажный хруст, как будто ломали спину живому существу. Запах сменился мгновенно: к запахам страха и грозы добавился едкий, тошнотворный запах разорванных баллонетов и улетучивающегося в атмосферу водорода.

Люди в гондолах ощутили страшный удар, а затем падение. Нос, освобождённый, рванул вверх, увлекая за собой разламывающийся корпус. Следующий порыв швырнул всю громадную массу, уже неуправляемую и хрупкую, обратно на землю. Раздался оглушительный грохот рвущегося полотна, треск ломающихся шпангоутов и звон рвущихся металлических растяжек. В ночь взмыло облако пыли, обломков и того самого, сладковатого ранее, а теперь смертельно опасного водорода.

Местные жители, проснувшиеся от грохота, выбежали из домов. Они увидели сюрреалистическую картину: в вспышках молний на земле лежало и корчилось в агонии нечто огромное и чудовищное. Доносились крики, а в воздухе стоял невероятный коктейль запахов: грозы, горящего дерева от опрокинутых фонарей, разлитого бензина и всё того же, приторного водорода. На языке у них остался металлический привкус страха и разрушения.

Экипаж, те, кто выжил при первом ударе, выбирались из смятого деревянного и матерчатого чрева. Они были в крови, в пыли, их форма была изорвана. Солдаты наземной команды кинулись помогать, задыхаясь от едкого дыма и не понимая, откуда тащить первых. Кто-то плакал, кто-то кричал имена. Запах крови, едкий и тёплый, теперь доминировал над всем.

Когда рассвело, открылась картина полного уничтожения. От гордости германского воздухоплавания, от SL-1, осталась бесформенная груда искорёженного деревянного каркаса, болтающихся лоскутов прорезиненной ткани и сплющенных моторных гондол. Дождь отмывал обломки, смывая в землю масло, бензин и кровь, оставляя после себя только тяжёлый, мокрый пепел и горечь. Это был не просто крах машины. Это была гибель целой идеи, сокрушительный удар, доказавший хрупкость самых смелых расчётов перед слепой яростью природы. И главной причиной в рапорте назовут то, что невозможно было рассчитать заранее: отсутствие надёжных средств для того, чтобы привязать небо к земле.

ПЕПЕЛ И СТАЛЬ

Вести о катастрофе пришли в Мангейм телеграммой, сухой и лаконичной, казённой. Сначала предшествовали обрывки слухов о «тяжёлых повреждениях», затем реальное подтверждение: «общая потеря SL-1».

Для Иоганна Шютте это был не удар, а ампутация. Он молча сидел в своём кабинете, где ещё витал запах ватмана и чернил от первоначальных расчётов того самого корабля. Теперь воздух казался мёртвым. Перед его глазами стоял не обломок в поле Померании, а живой, трепещущий в лучах заката каркас в эллинге, пахнущий свежей древесиной и надеждой. Гибель «первенца» он переживал как личную трагедию, как смерть ребёнка, в которого вложил душу. Вина давила тяжелее свинца: его расчёты, его дерево, его инновации, всё это разбилось о простую кошку, плохо вбитую в землю.