Алексей Кукушкин – Жесткие дирижабли Schütte-Lanz (страница 11)

ПАРАД И ПРОКЛЯТИЕ. ПЕРЕДАЧА АРМИИ

Церемония передачи SL-1 германской армии была назначена на полдень 12 октября 1912 года на плацу аэродрома в Мангейме-Рейнау. День выдался холодным, ярким и безветренным, в общем, идеальная погода для парада, но зловеще спокойная для воздухоплавания. Сам дирижабль, выкаченный из эллинга, сиял свежей армейской краской серо-зелёного цвета «фельдграу» и был подтянут к высокой деревянной причальной мачте, наконец-то построенной после уроков Шнейдемюля.

Со стороны фирмы «Шютте-Ланц» присутствовали оба основателя. Иоганн Шютте был в своём лучшем, но уже чуть поношенном костюме профессора, от которого faintly пахло чернилами и древесным клеем. Карл Ланц предстал в безупречном сюртуке и цилиндре, от него веяло дорогим мылом и уверенностью. Они стояли немного в стороне, наблюдая, как их творение, огромное и безмолвное, колышется на лёгких стропах. Военный оркестр, разместившийся на специальном помосте, оглушительно играл «Die Wacht am Rhein» — гимн немецкой мощи и стойкости. Каждый медный звук впивался в Шютте, напоминая не о триумфе, а о том, что его «ребёнка» теперь заберут на войну, которой ещё нет, но которую все уже ждут.

Принимающую комиссию возглавлял майор Генерального штаба фон Клаузевиц, прямой потомок военного теоретика. Он был в парадном синем мундире пехотного офицера с орденом Короны на шее, подчёркнуто прям и холоден. Рядом с ним — группа обер-лейтенантов и капитанов из Инспекции воздушных войск в новых, пахнущих сукном и нафталином, полевых мундирах. Их взгляды, оценивающие и недружелюбные, скользили по обводам дирижабля, задерживаясь на деревянных элементах каркаса, видных через открытые люки.

Церемония была сухой и бюрократической. Под звуки марша капитан-адъютант зачитал приказ о включении дирижабля, получающего теперь армейское обозначение «SL—I», в состав 1-го воздухоплавательного батальона. Ланц шагнул вперёд и, скрывая внутреннее напряжение под маской деловой любезности, передал фон Клаузевицу тяжёлый футляр с чертежами, спецификациями и бортовым журналом. Шютте вручил символический серебряный ключ от главного люка, тот самый жест, почерпнутый из традиций кораблестроения. Рукопожатия были краткими, а ладонь майора сухой и твёрдой, как камень.

Над причальной мачтой и на корме дирижабля теперь развевался не гражданский флаг, а военный флаг Кайзеровской Германии — чёрно-бело-красное полотнище. Это был самый красноречивый символ перехода. Для рабочих фирмы, толпившихся за оградой, это зрелище было горько-сладким. Они аплодировали, но некоторые старые мастера, пахнущие деревом и клеем, утирали слёзы. Их работа уходила от них.

После формальностей последовал небольшой фуршет в офицерском клубе базы. Запах жареных колбасок «братвурст», тушёной капусты и сдобных булочек смешивался с запахом сигар и пудры. Ланц, держа в руке бокал сухого рислинга с терпким, минеральным вкусом, произнёс тост за «новое оружие Кайзера и гений немецкой инженерии». Его речь была гладкой, но глаза оставались холодными. Майор фон Клаузевиц в ответ кратко поблагодарил за «техническую диковинку» и выразил надежду, что она «оправдает возложенные на неё надежды в условиях реальной службы». Фраза «техническая диковинка» задела Шютте как пощёчина. Он лишь молча отхлебнул своего пива, которое показалось ему горьким и плоским.

За столом, в облаке сигарного дыма, офицеры уже обсуждали практическое применение. Один, капитан с шрамом на щеке, жестикулируя вилкой, говорил о дальних разведывательных рейдах над французскими укреплениями в Вогезах. Другой, помоложе, с горящими глазами, рисовал в воздухе пальцем траектории сброса бомб с высоты, недоступной для артиллерии. Они говорили о «целях», «тоннаже» и «радиусе действия», но не о корабле как о живом организме. Для них это была машина, летающий склад боеприпасов и наблюдательный пункт.

Шютте, слушая это, смотрел в окно, на силуэт своего дирижабля на фоне осеннего неба. Он думал о том, как тот ведёт себя в ночном полёте, как поскрипывает от сырости, как сопротивляется турбулентности. Он думал о слабых местах: о влаге в клеевых швах, о хрупкости дерева при обледенении. Планы военных казались ему чудовищно абстрактными и безрассудными. Они видели цифры: 88 км/ч, 1000 км, 6200 кг. Они не чувствовали того, что чувствовал он.

Ланц же, напротив, был поглощён деловыми перспективами. Он вёл отдельный разговор с майором о возможных последующих заказах, о гарантийном обслуживании, о поставках запасных частей. Его интересовали не тактики бомбометания, а пункты контракта и объёмы финансирования. Триумф для него заключался не в небе, а в сейфе.

Когда церемония подошла к концу, и гости начали разъезжаться, Шютте и Ланц остались одни на опустевшем плацу. Оркестр умолк. Ветер, наконец, поднялся, зашелестел краями огромного военного флага на мачте.

— Ну что, Иоганн, — сказал Ланц, закуривая сигару. — Наш вклад в оборону отечества совершён.

Шютте ничего не ответил. Он смотрел, как по трапу в брюхо дирижабля поднимаются новые люди — солдаты с винтовками и сапёрными лопатами в чехлах. Его место в командирской гондоле теперь занимал незнакомый ему армейский офицер. SL-1 больше не был его. Он стал военным имуществом под номером. И в этом холодном осеннем воздухе, пахнущем дымом и опавшей листвой, Иоганн Шютте впервые ясно почувствовал, что передал своё детище не в руки, а в лапы. И что долгая, тщательная история его создания и испытаний теперь перечёркивалась одной-единственной, ещё не написанной строкой в военном рапорте о его гибели.

ГИБЕЛЬ ГИГАНТА

Первые полёты в армейской службе начались на следующий же день после передачи. Экипаж сменился почти полностью. Вместо опытного, осторожного Шмидта командиром стал гауптман Эрих Вульф, кадровый офицер-пехотинец, лишь недавно переведённый в воздухоплаватели. Его пилоты и штурманы были молоды, амбициозны и пахли не машинным маслом, а новеньким сукном мундиров и восковой полиролью для сапог. Техническое обслуживание перешло к солдатам-механикам, для которых дирижабль был не детищем гения, а очередной казённой техникой, вроде грузовика, только, в несколько раз, больше.

Первый армейский вылет был ознакомительным. Вульф, больше полагаясь на устав, чем на ощущения, повёл корабль в учебный район. Солдаты в гондолах вели себя шумно, некоторые даже покуривали, несмотря на категорический запрет. Запах дешёвого табака «Stambul» смешался с запахом нового крашения подсумков и пота. При выполнении резкого манёвра по курсу, продиктованному уставными нормативами, раздался тот самый тревожный скрип в районе хвоста, который хорошо знали испытатели фирмы. Но Вульф, не зная «характера» корабля, счёл это нормой и лишь приказал «не шуметь». Молодой лейтенант-штурман даже пошутил:

«Деревянный конь Трои скрипел громче!».

Третий полёт был посвящён бомбометанию. Грузоподъёмность в 6200 кг манила штабистов. На внешние подвески, вопреки конструкторской схеме Шютте, наскоро приварили дополнительные крюки и загрузили учебные чугунные болванки. Центровка корабля нарушилась, он стал тяжелее в корме. Вульф, не став тратить время на перерасчёт баланса, просто приказал добавить балласта в нос. При сбросе первой же «бомбы» дирижабль, сбросив несколько центнеров с кормы, резко клюнул носом. Солдаты в гондоле попадали, кто-то вывихнул руку. Вульф, красный от ярости и испуга, выругался, но в рапорте написал:

«Система сброса требует привыкания».

О том, чтобы проконсультироваться с Шютте, не было и речи.

Пятый вылет и предстояла ночная навигация. Штурманы, уверенные в своих картах и компасах, пренебрегли кропотливой доводкой гирокомпасов, которую отрабатывали фирменные пилоты. В плотной облачности, над незнакомой местностью, они заблудились. Вульф, чтобы сэкономить водород, приказал снизиться ниже облаков для визуальной ориентировки. Корабль попал в зону сильной болтанки у земли, его швыряло, обшивка хлопала, как паруса. В гондоле пахло страхом и бензином от пролитого при опрокидывании примуса. Выбравшись на чистоту, они с удивлением обнаружили себя почти над французской границей. Инцидент замяли.

Между вылетами техобслуживание стало формальным. Солдаты-механики, привыкшие к простым двигателям грузовиков, с пренебрежением относились к сложным «мерседесам». Они экономили фирменную касторовую смазку, разбавляя её дешёвым минеральным маслом. Запах в моторных гондолах стал другим — более едким и «грязным». Пропитку деревянного каркаса от влаги проводили нерегулярно, составами подешевле. Старенький унтер-офицер, ветеран, ворчал: «Барин деревянный, требует ухода», но его не слушали.

Особое пренебрежение вызывали баллонеты из бычьих кишок. Для солдат это было предметом бесконечных грубых шуток. «Летаем на требухе!», «Коровий дух до небес вознёс!» — кричали они, затягивая стропы. Сложную процедуру проверки их герметичности на сырость сводили к поверхностному осмотру. Один из баллонетов, получивший незамеченную мелкую трещину ещё при установке, начал потихоньку «потеть», увеличивая влажность внутри корпуса. Но на это не обращали внимания.

Возможности, однако, впечатляли. На десятом армейском вылете SL-1 взял на борт полный расчёт наблюдателей и радистов и провёл 18-часовой непрерывный «дозор» над условным фронтом. Штаб был в восторге от объёма собранных условных данных. Офицеры оценили просторные рубки, где можно было разложить карты, и устойчивость платформы для наблюдения. Возникли амбициозные планы использовать такие дирижабли для глубокой разведки в тылу врага и даже для высадки диверсионных групп. О хрупкости конструкции и капризах погоды в этих планах не думали.