Алексей Кукушкин – Жесткие дирижабли Schütte-Lanz (страница 10)

В последующих вылетах подобного эффекта уже не наблюдалось.

Восьмой вылет был назначен на предрассветные сумерки, когда воздух особенно плотен и влажен. Командир Шмидт, сутуловатый блондин с вечно прищуренными от ветра глазами, собрал экипаж перед вылетом. Механики в промасленных комбинезонах, пахнущие скипидаром и табаком, перешёптывались: говорили, что в такую сырость дерево «ноет» по-особому. Среди пилотов, подтянутых и молчаливых в своих кожаных тужурках, был юный лейтенант Фогель, для которого это был первый вылет в тёмное время. Его пальцы нервно теребили пряжку ремня, а в горле стоял кислый привкус страха и холодного кофе.

Дирижабль, оторвавшись от земли, повёл себя не как обычно. Влажный, тяжёлый воздух обволакивал его, делая управление вязким, будто он плыл сквозь сироп. При работе рулей слышался не привычный упругий скрип расчалок, а глухое, влажное поскрипывание, словно суставы великана скрипели от сырости. Пробиваясь сквозь низкую пелену тумана над Неккаром, корабль внезапно окутала ледяная мокрая пелена. Конденсат забивался под воротники, стекал по обшивке внутри гондолы. Запах стал другим, насыщенным озоном, речной водой и промокшей шерстью. Фогель, вглядываясь в молочную мглу за стеклом, чувствовал, как его сердце колотится в такт с новым, тревожным гулом моторов, боровшихся с сопротивлением влажной атмосферы. Шмидт же, сидя неподвижно, лишь слегка поигрывал штурвалом, прислушиваясь к «дыханию» корабля, так как он понимал, что сейчас SL-1 не летит, а плывёт, как подводная лодка в толще воды, и требует не резких движений, а терпеливого давления. Когда же они вырвались выше тумана в лучах восходящего солнца, и гигант сбросил с себя тонны конденсата, обдав гондолы ледяным душем, корабль вдруг ожил, стал лёгким и послушным. Фогель выдохнул, и во рту у него остался лишь вкус холодного металла от мундштука трубки связи и сладковатое послевкусие адреналина и он улыбнулся.

Десятый полёт, уже в ноябре, стал первым ночным. В кромешной тьме, под звёздным, морозным небом, проверяли работу ходовых огней, навигационных приборов и, главное, поведение экипажа. Внутри освещённых гондол было холодно, пахло остывающим металлом, машинным маслом и крепким табаком, которым курили, чтобы согреться. Шютте летел на борту, прислушиваясь к каждому звуку каркаса. На этот раз дерево вело себя безупречно, лишь поскрипывая, как корпус парусника на волне. Возвращались на рассвете, и вид розовеющих Альп на горизонте с высоты в тысячу метров заставил даже скептика Шмидта на мгновение замолчать.

Пятнадцатое испытание едва не закончилось катастрофой. В декабре, при испытании на максимальную скорость над Шпессартом, правый крайний двигатель неожиданно заглох, а затем из-под его капота повалил едкий, чёрный дым. Запах горелой изоляции и перегретого металла мгновенно заполнил моторную гондолу. Механик, кашляя, попытался потушить начало возгорания огнетушителем. Одновременно из-за асимметрии тяги дирижабль резко развернуло вправо. Шмидт, хладнокровно сбросив газ на остальных двигателях и отдав рули, сумел стабилизировать гиганта. Посадка была вынужденной, на заснеженное поле. Расследование показало брак в обмотке генератора от субподрядчика. После этого Ланц лично устроил разнос поставщикам, а на SL-1 установили дополнительную, независимую систему пожаротушения в каждую гондолу.

Двадцатый полёт был рутинным и счастливым. Корабль, уже с исправленным двигателем и усиленным каркасом, взял на борт первых официальных пассажиров — высокопоставленных офицеров из Инспекции воздушных войск. Погода стояла ясная, зимняя, воздух был прозрачен и пах снегом и хвоей. Шютте, выступая в роли гида, водил гостей по узким проходам, где теперь пахло уже не краской, а людьми, кожей и маслом, запахом обжитого корабля. Офицеры были впечатлены плавностью хода и простором. Вкус дорогого коньяка, предложенного Ланцем после приземления, в тот день казался особенно сладким.

Двадцать второй вылет. Это был полёт в знойный, почти летний полдень в конце апреля. Воздух над Рейнской долиной дрожал от марева, пахнувшего нагретой смолой, цветущим рапсом и пылью. Экипаж, одетый в лёгкие холщовые куртки, изнывал от жары. В гондолах пахло потом, горящим маслом и перезрелыми яблоками, которые кто-то принёс. Старший механик Бруно, краснорожий великан с обожжёнными предплечьями, постоянно вытирал лицо засаленной ветошью, ворча, что «в такую баню моторы вот-вот закипят».

Поведение дирижабля в этой густой, разреженной от жары атмосфере было странным. Он казался сонным, вялым. Для набора высоты требовалось больше времени и мощности, рули реагировали с ленивой медлительностью. Солнце, палящее сверху, нагревало тёмную обшивку, газ в баллонетах расширялся, и клапаны то и дело с шипением стравливали драгоценный водород. Это был постоянный, тревожный звук, напоминающий змеиное шипение. А внизу, над виноградниками, они попали в зону сильной восходящей турбулентности. SL-1 начало бросать вверх с неожиданной, мягкой, но могучей силой, будто невидимый великан подкидывал его на ладони. Посуда на крошечной камбузной полке зазвенела. Молодой радист, не успевший пристегнуться, ударился головой о балку. Вкус крови во рту и едкий запах йода от разбитой во флаконе настойки смешались с общей горечью страха. Шмидт, стиснув зубы, боролся за выравнивание, чувствуя, как огромный корпус скрипит и гудит, подобно натянутой струне. Он думал не о чертежах Шютте, а о живом существе под ним, которое изнывало от жары и сопротивлялось хаотическим ударам стихии. Только выбравшись на более спокойные слои к вечеру, когда воздух охладился и наполнился запахом вечерних трав, корабль успокоился, вновь обретая свою царственную, плавную поступь. Бруно, проверив двигатели, выдохнул:

«Жив, чертяка деревянный».

И в его голосе сквозило уже не презрение, а уважительное недоумение.

Двадцать пятое испытание стало испытанием на выносливость, а именно предстоял 12-часовой полёт по замкнутому маршруту. Проверяли герметичность баллонетов, расход водорода, усталость экипажа. К десятому часу в гондолах запахло согретым телом, консервированной тушёнкой и усталостью. Шютте, находившийся на борту, заметил, что после восьмого часа полёта в деревянных соединениях каркаса, особенно в хвостовой части, появилась новая, влажная нота в скрипе. Это впитывалась атмосферная влага. Проблема, которую он боялся, давала о себе знать. Было решено разработать новую, более влагостойкую пропитку для дерева.

Тридцатый полёт и первое серьёзное испытание в плохую погоду. Март 1912 года встретил дирижабль сплошной облачностью и обледенением на высоте. Лопасти винтов обросли ледяной бахромой, наружная обшивка покрылась изморозью. Вес нарастал. В проходах стало холодно и сыро, пахло мокрой шерстью от одежды экипажа и металлической стужей. Обледенение нарушило аэродинамику, корабль стал вяло реагировать на рули. Шмидт принял решение снижаться в более тёплые слои. Это было страшно, но SL-1 выдержал. После посадки с него стаяли тонны льда, а на земле образовалась целая лужа. Инженеры задумались над системой противообледенения лопастей.

Тридцать пятый вылет был посвящён бомбовому вооружению. На полигоне с корабля впервые сбросили макеты бомб. Отдача и изменение баланса при сбросе оказались незначительными, что подтвердило правильность расчётов Шютте. Однако выяснилась другая проблема: люки для сброса заедало на холодной смазке. Механики, работая на сквозняке в нижней гондоле, пахнущем пороховой гарью (от холостых выстрелов-сигналов) и ржавым железом, всю дорогу колдовали над механизмом.

Сороковой полёт ознаменовался первой настоящей дальнобойной поездкой, до Дрездена и обратно. Это была демонстрация возможностей. Над городами корабль вызывал переполох, люди высыпали на улицы. Экипаж, пролетая над промышленными районами, вдыхал сложный коктейль запахов: угольного дыма, химических заводов и весенней земли. Полёт прошёл гладко, если не считать мелкой поломки в системе клапанов баллонетов, которую починили на ходу.

Сорок пятый вылет был рутинным, но именно на нём случилось почти мистическое происшествие. В ясный, безветренный день при заходе на посадку дирижабль вдруг резко, без команды, клюнул носом. Шмидт едва успел выровнять его. Расследование показало, что один из механиков, проходя по узкому проходу, случайно задел и открыл клапан экстренного сброса балластовой воды в носовой части. Виновного отстранили, а все важные рычаги снабдили предохранительными чеками и красными флажками.

Пятьдесят третий, последний экспериментальный полёт перед передачей армии, состоялся 5 октября 1912 года. Он был по-праздничному идеальным. Солнце, легкий ветерок, золотая осень. Корабль выполнил всю программу: скорость, манёвренность, имитацию бомбометания. Экипаж, уже сроднившийся с кораблём, работал как часы. Вездесущий запах стал родным — смесь дизеля, дерева, олифы и человеческого быта. Казалось, все трудности позади. SL-1 плавно пришвартовался к причальной мачте, которую наконец-то построили. Через неделю, 12 октября, после подписания актов, армейская комиссия приняла дирижабль. Шютте и Ланц, наблюдая, как на борт поднимают казённое имущество и новых, незнакомых солдат, испытывали странную смесь гордости и пустоты. Их ребёнок ушёл служить. Они верили, что дали ему в дорогу всё лучшее. Они не знали, что через год тот самый осенний ветер, который ласково трепал обшивку в тот последний испытательный день, в другом месте обернётся яростным шквалом и положит конец этой красивой, но хрупкой машине, так и не успевшей стать оружием.