Алексей Кукушкин – Жесткие дирижабли Schütte-Lanz (страница 14)

«Дирижабль это оружие, а не антикварная мебель».

Узнав об этом, Шютте впервые позволил себе нецензурную брань в присутствии жены. Запах цветущей сирени за окном его данцигского дома казался ему теперь насмешкой над умирающим делом его жизни.

В прессе началась глухая, но ощутимая травля. Газеты,субсидируемые группой Цеппелина, публиковали статьи о «трагедии технического авантюризма» и «уроках, которые должна извлечь немецкая промышленность». Даже либеральные издания, ранее симпатизировавшие Шютте, теперь предпочитали отмалчиваться. Запах типографской краски и свежей бумаги, который Ланц всегда любил как запах новостей и возможностей, теперь отдавал для него трупным ядом.

В самом министерстве произошла тихая, но показательная смена приоритетов. Бюджетные ассигнования, планировавшиеся на развитие «альтернативных конструкций жёстких дирижаблей», были перераспределены в пользу «стабилизации производства дирижаблей системы Цеппелина».

Чиновники, ещё вчера бравшие у Ланца визитки, теперь смотрели сквозь него, занятые более перспективными поставщиками. Пахло в этих коридорах теперь не будущим, а хорошо смазанным, безотказным механизмом протекции.

Ланц, вернувшись в Мангейм, собрал совет директоров. В комнате заседаний, где ещё витал запах чертежей SL-1 и победных докладов, теперь пахло страхом увольнений и свёртывания производства. Он объявил, что военное направление закрывается. Фирма должна переориентироваться на гражданские заказы — если они будут. Его голос был сух, как гербарий. Никто не аплодировал. Шютте молча смотрел в окно на пустой эллинг, где когда-то рос скелет его первенца. Там теперь гулял сквозняк.

Последней каплей стал отказ в допуске к тендеру на постройку дирижаблей для флота. В официальной бумаге значилось:

«в связи с отсутствием у фирмы подтверждённого опыта серийного производства и доказательств эксплуатационной надёжности ранее выпущенных образцов».

Замкнутый круг был замкнут. Чтобы получить контракт, нужен был опыт; чтобы получить опыт, нужен был контракт. Древесина, ставшая козырем Шютте, теперь была его проклятием в глазах военных.

В ту ночь Ланц долго сидел в своём кабинете, перебирая бумаги. За окном моросил холодный осенний дождь, пахло мокрой листвой и уходящим годом. Он думал о том, что Германия, возможно, совершает стратегическую ошибку, делая ставку только на одного производителя. Но он также понимал, что история пишется победителями, а в этой войне, пока что только коммерческой, они проиграли. Он достал бутылку старого коньяка, плеснул на донышко. Вкус был горьковатым и безнадёжным.

Шютте той же ночью не спал. Он сидел в своём кабинете в Данциге, где ещё пахло старыми чертежами и графитом, и перечитывал собственную докторскую диссертацию о корабельной архитектуре. Вдруг ему показалось чудовищно символичным, что он, строитель кораблей, попытался построить корабль для неба, и небо его отвергло. Он закрыл глаза и увидел SL-1, не обломки в Шнейдемюле, а живого, парящего в лучах заката над Рейном в тот первый, счастливый октябрьский день. Наутро он принял решение. Он продолжит. Даже без армии. Даже без будущего. Потому что воздухоплавание, это не только оружие. Но для того, чтобы убедить в этом мир, ему нужен был SL-2.

ВЕНСКИЙ ВЫБОР

Переговоры с Австро-Венгрией начались не в роскошных кабинетах министерств, а в прокуренном венском кафе «Централь» поздней осенью 1913 года. Карл Ланц, уставший от унизительных отказов в Берлине, решил действовать через старые торговые связи. Его партнёр по лесоперерабатывающему бизнесу, венский банкир Эдуард фон Тауфф, организовал встречу с военным атташе Имперского военного министерства. За столиком у окна, где пахло густым венским кофе, свежими яблочными штруделями и сигарами, Ланц впервые за долгие месяцы почувствовал не презрение, а живой, неподдельный интерес.

Полковник Франц фон Хорстенек, начальник отдела воздухоплавания австро-венгерской армии, оказался человеком неожиданно открытым. Он с уважением изучал чертежи SL-2, разложенные прямо на мраморной столешнице среди кофейных чашек.

«У цеппелинов, знаете ли, есть одна проблема, — говорил он, отламывая вилкой слоёное тесто. — Они слишком… немецкие. Берлин неохотно делится технологиями. А мы, Вена, хотели бы иметь нечто своё».

Запах корицы и яблок смешивался с запахом надежды. Деловой обед продолжился в ресторане отеля «Бристоль», где пахло полированным деревом, воском и дорогими соусами. Заказали тафельшпиц с хреном и яблочным компотом, пили сливовицу и токайское. Фон Хорстенек, раскрасневшийся от выпитого и горячей говядины, говорил о нуждах армии:

«Нам нужен дальний разведчик для карпатского направления. Итальянцы шевелятся на границе, русские давят на Галицию. Цеппелин нам не продадут. А ваш корабль — 6200 кг нагрузки, тысяча километров, 88 км в час. Это то, что надо».

Вкус токайского во рту Ланца был сладким, почти приторным, но это была сладость воскресшего дела.

Ланц, наученный горьким опытом, сразу перешёл к гарантиям. Он подробно, без утайки, описал причины гибели SL-1 — несовершенство полевой швартовки, пренебрежение экипажа, отсутствие причальных мачт.

«Мы научились на этой ошибке, — говорил он, водя пальцем по чертежам усиленного каркаса. — SL-2 имеет стальные лонжероны в ключевых узлах и новую систему швартовки, которая выдерживает ветер до 15 метров в секунду».

Фон Хорстенек слушал внимательно, кивал, задавал точные, инженерные вопросы. Он не был похож на прусских офицеров, видевших в дереве лишь декорацию. Он видел материал.

Вена, в отличие от Берлина, не требовала идеологии. Австро-венгерские военные мыслили прагматично. У них не было собственного графа Цеппелина, не было мощного алюминиевого лобби, не было многолетних контрактов с фаворитами. Им нужен был работающий дирижабль здесь и сейчас, а не политические предпочтения. Ланц, чувствуя это, предложил не просто поставку, а полный трансфер технологий: обучение экипажей, строительство причальной мачты, поставку запасных частей в течение трёх лет. Это было то, чего не мог предложить никто.

Второй раунд переговоров прошёл уже в Будапеште, в здании венгерского министерства обороны, где пахло иначе, тяжелее, консервативнее, кожей старых кресел и венгерской паприкой из столовой. Мадьярские офицеры были более жёсткими и подозрительными. Их беспокоил не столько сам корабль, сколько вопрос национального престижа: не будет ли это немецким засильем в австрийской упаковке? Ланц, мгновенно перестроившись, говорил теперь не о Германии, а о «дунайской кооперации» и «общеимперских интересах». Он чувствовал вкус компромисса, кисловатый, но необходимый.

Шютте, который к тому времени уже подготовил полный пакет технической документации на немецком и венгерском языках, лично прибыл в Вену для демонстрации масштабной модели. В посольском особняке на Рингштрассе, где пахло паркетной мастикой и цветами, он разворачивал чертежи перед узким кругом высших чинов. Его пальцы, всё ещё хранившие запах графита и древесины, дрожали. Он говорил о своём детище так, как отец говорит о сыне. И, кажется, впервые его слушали не как поставщика, а как творца.

Австрийцы выдвинули жёсткое условие: они хотят видеть SL-2 в воздухе над Веной, прежде чем подписывать контракт. Не чертёж, не модель, не обещания. Живой корабль. Ланц и Шютте переглянулись. SL-2 был построен, но ещё ни разу не покидал пределов Германии. Перелёт через границу, посадка в чужой стране, демонстрация перед скептически настроенными военными, это был вызов. Но другого выхода не было. Ланц кивнул первым.

Вечером, после очередного раунда переговоров, Ланц и Шютте сидели в маленьком винном погребке у собора Святого Стефана. Пахло скисшим вином, сыром и копчёным шпиком. Ланц, устало массируя виски, произнёс:

«Знаете, Иоганн, если бы кто-то десять лет назад сказал мне, что я буду продавать наши дирижабли австрийцам в обнимку с венгерскими сепаратистами, я бы рассмеялся».

Шютте, грея в ладонях дешёвое красное вино, ответил тихо:

«Мне всё равно, кому они служат, Карл. Лишь бы они служили. Лишь бы летали».

Контракт был подписан в декабре 1913 года, в малом зале Военного министерства на Штубенринге. За окном падал мокрый венский снег, пахло угольным дымом и приближающимся Рождеством. Фон Хорстенек, поставив подпись, поднял бокал с местным рислингом:

«За наш общий воздушный флот, господа. Да здравствует австро-венгерское воздухоплавание!»

Ланц ответил вежливым кивком. Шютте лишь пригубил вино — оно показалось ему ледяным и бесконечно далёким от вкуса триумфа.

Когда они вышли на улицу, в лицо ударил холодный ветер с Дуная. В темноте, за заснеженными крышами, нельзя было разглядеть небо. Но Шютте всё равно посмотрел вверх. Где-то там, в эллинге в Мангейме-Рейнау, стоял SL-2. Скоро он должен был прийти сюда, в это чужое, но ставшее вдруг родным небо. Скоро австрийские офицеры, пахнущие венгерской паприкой и баварским пивом, поведут его в бой. А он, Иоганн Шютте, останется на земле и будет ждать вестей. Он знал, что это чувство, одновременно гордость и потеря, будет преследовать его всю жизнь.

УРОКИ ПЕПЛА (КОНСТРУКЦИЯ SL-2)

Первое, что изменил Шютте, саму философию каркаса. Смерть SL-1 в Шнейдемюле доказала, что ромбовидная решётка, при всей её геометрической красоте, прощает ошибки пилотов, но не прощает сырости. Он долго смотрел на обломки в отчётах, на трещины, пошедшие не по клею, а сквозь волокно. И принял решение, которое для него, фаната дерева, было почти капитуляцией: он позаимствовал у цеппелинов систему кольцевых рам. Теперь не диагонали, бегущие спиралью от носа до кормы, а пятнадцать поперечных колец, строго вертикальных, строго повторяющих обвод, стали скелетом нового корабля. В цеху запахло иначе: к привычной сосне и ели добавился резкий, холодный дух оцинкованной стали в узлах соединений.