Алексей Кукушкин – Вокруг Рыбинского моря (страница 7)
Никита, который уже собирался что-то съязвить про «Венецию с доставкой на дом», вдруг притих и просто смотрел. Солнце клонилось к закату, золотя купола Троицкого собора, и в этом свете город действительно казался сказочным, маленьким, уютным, застывшим во времени.
Жора тем временем искал, где припарковаться. Центральная площадь Свободы была почти пуста, машин немного, но он въехал на неё и вдруг затормозил.
— Ребята, — сказал он растерянно, — тут парковка платная. Смотрите, знаки везде висят!
Никита, услышав это, оживился моментально:
— Чего-чего? В Пошехонье? Где население, как в одном человейнике Москвы? Платные парковки?
Он подошёл к терминалу, потрогал его, будто проверяя, не мираж ли это.
— Нет, серьёзно. Мы от цивилизации на три часа тряслись, а тут, платная парковка, как на Тверской!
Алиса засмеялась: "Ну да, столичный размах в ярославской глубинке. Два часа, двести сорок рублей. Никит, ты разоришься?"
— Дело не в деньгах, — обиженно пробурчал Никита, но уже беззлобно. — Дело в принципе, я хочу парковаться бесплатно там, где коровы по улицам ходят, это моё конституционное право.
— Коровы здесь как раз не ходят, — заметил Жора, оглядываясь. — Но город чистый, аккуратный. Смотрите, тротуары везде, разметка, даже велосипедисты ездят, прямо Европа какая-то.
Они оставили УАЗ во дворе дома и пошли пешком. Первое, что бросилось в глаза ансамбль центральной площади. Торговые ряды 1830-х годов, жёлтые, с аркадами, тянулись вдоль всей площади. Рядом Троицкий собор 1717 года, массивный, пятиглавый, древний, и отдельно стоящая колокольня высотой 73 метра, взмывающая в небо, как ракета или причал для дирижаблей, он недавно прочитал книгу про жесткие дирижабли и они везде ему мерещились.
— Ничего себе контраст, — Жора задрал голову, разглядывая колокольню. — Собору триста лет почти, а колокольня девятнадцатый век, и смотрится как единое целое.
— А вон там памятник Ленину, — показала Алиса. — Говорят, самый последний, поставленный в СССР, и рядом расположен памятник Николаю Чудотворцу, уже новейшей эпохи, пионерский сквер, военный мемориал.
- Всё в одном флаконе, так сказать, - заметил Никита.
Марина уже рисовала. Ей хотелось запечатлеть этот удивительный архитектурный микс: древний собор, стройную колокольню, жёлтые ряды, зелень сквера и всю эту неспешную провинциальную жизнь, которая текла здесь уже триста лет.
Они прошли мимо дома купцов Шалаевых, мимо бывшей женской гимназии, остановились у дома купца Свешникова, сейчас там магазин, но табличка напоминает о былом купеческом величии.
Никита вдруг произнес: "А знаете, это всё, конечно, не Москва. Но есть в этом что-то... настоящее. Невыдуманное. Они тут живут своей жизнью, а не пыжатся перед туристами".
— Потому что туристов почти нет, — заметил Жора. — Мы, кажется, единственные здесь. Слышите, тишина какая?
Действительно, тишина стояла невероятная. Только ветер шелестел листвой, где-то плескалась вода, да издалека доносился лай собаки. Город словно дремал в лучах заходящего солнца, не обращая внимания на случайных гостей.
Они вышли к мосту через Пертомку. Отсюда открывался вид на слияние рек: Согожи, Соги и Пертомки. Вода искрилась, мосты отражались в ней, и вдруг Марина сказала:
"А знаете, я понимаю, почему Венеция. Тут действительно красиво. По-своему, не по-итальянски, а по-нашему, по-русски, скромно, но с душой".
Никита облокотился на перила, посмотрел на воду, потом на друзей:
"Ладно, — сказал он примирительно. — Я готов простить им платную парковку, ради этого вида, готов".
— Щедро, — усмехнулась Алиса. — Ладно, пошли к Петровичу. Нас там баня ждёт и сыр, между прочим, настоящий, не магазинный.
При упоминании сыра Никита встрепенулся и резко ускорил шаг, забыв про философские размышления. Друзья засмеялись и двинулись за ним, через мост, мимо старых купеческих домов, по набережной, вдоль реки, которая уже начинала розоветь в закатном свете. Впереди была баня, ужин и новый день, полный приключений.
Вечер в Пошехонье
Гостиницу выбрали, по совету общего старого приятеля Петровича, под названием «Сога» на набережной реки Пертомки. Третий этаж, окна выходят прямо на Троицкий собор. Пока Жора разбирался с администратором, Никита уже исследовал кухню на этаже: «Народ, тут можно готовить! Плита, посуда, холодильник общий. Завтра сами завтрак сделаем, не в кафе тратиться».
Марина выглянула в окно и ахнула, собор в лучах закатного солнца горел золотом, колокольня уходила прямо в небо, а внизу, под окнами, тихо плескалась река.
Разобрав вещи, компания разделилась. Алиса схватила Жору за рукав: «Пошли, пока солнце не село! Я должна тебе этот собор показать. Это ж жемчужина!».
Жора, который мечтал только о душе и покое, вздохнул, но покорно поплёлся за ней.
Никита проводил их взглядом и повернулся к Марине: «Ну а мы? Куда поведёшь? Только не в храм, умоляю, я сегодня уже был в храме, все грехи отмолил».
Марина улыбнулась: «Пойдём торговые ряды смотреть. Они прямо за углом, а потом я что-то придумаю».
Они вышли на площадь Свободы, бывшую Базарную, или Торговую, и замерли. Прямо перед ними, параллельно друг другу, стояли два длинных одноэтажных здания с белыми колоннами и аркадами. Строгие, торжественные, будто сошедшие с акварели позапрошлого века.
«Торговые ряды, 1830-е годы, — прочитала Марина табличку. — На средства местных купцов построены. Представляешь, сколько здесь всего продавали двести лет назад?».
Никита, который уже успел достать телефон и что-то быстро прочитать, вдруг заговорил тоном заправского экскурсовода: «Ты знала, что один корпус называли овощным? Там продуктами торговали: мясом, рыбой, овощами, молоком, а другой красным. Не потому что красного цвета, а потому что галантерея, мануфактура, ткани. Для города это был центр жизни, как сейчас торговый центр».
Марина удивлённо посмотрела на него: «Никита, откуда ты всё это знаешь?».
Он смутился: «Ну, почитал, пока ты рисовала, не всё же тебе одной умной быть».
Они прошли вдоль аркад. Солнце клонилось к закату, и косые лучи золотили колонны, создавая длинные тени. Марина остановилась у одной из арок, достала блокнот.
«Здесь раньше был третий корпус, — сказала она задумчиво. — Деревянный, не сохранился, а эти два кирпичные, оштукатуренные. Смотри, внутри до сих пор магазины. Как двести лет назад люди сюда за продуктами ходили, так и сейчас ходят».
Никита заглянул в окно одного из магазинчиков: обычный продуктовый, с хлебом, молоком, местными сырами.
«Живая история, — усмехнулся он. — Прямо как в учебнике, только можно потрогать».
Они вышли к мосту через Пертомку и вдруг замерли, на набережной, у самой воды, стоял памятник, а именно стелла, с якорем и табличкой. Рядом суетились люди, кто-то развешивал флажки, кто-то подметал плитку. Марина подошла ближе: «Смотри, это же морякам-подводникам, в Пошехонье? За тысячи километров от морей?».
Из разговоров рабочих они поняли, что завтра здесь будет торжественное мероприятие, как раз 12 августа 2026 года. Ветераны ВМФ, жители района, построение, поднятие флага, освящение. Никита присвистнул: «Ни фига себе мы попали, а давай завтра сходим?».
Марина кивнула, уже рисуя в блокноте лодку на фоне заката.
— Слушай, — вдруг оживился Никита, пряча телефон. — Я тут в навигаторе видел, у них рыбзавод есть. «Пошехонский рыбзавод». Может, сходим? У них, говорят, экскурсии бывают. И рыба своя. Копчёная, вяленая, всякая.
— Ты просто есть хочешь, — засмеялась Марина.
— И это тоже, — честно признался Никита. — Но и интересно же! Как они тут рыбу ловят, перерабатывают, это же живая экономика, а не просто музей.
Рыбзавод оказался совсем рядом, через мост и направо, к воде. Небольшие цеха, запах рыбы, который не спутаешь ни с чем. У входа их встретил пожилой мужчина в фартуке: «Вы на экскурсию? Проходите, у нас как раз смена идёт». Марина засияла, а Никита потёр руки.
Внутри пахло солью, дымком и свежей рыбой. Мужчина — дядя Серёжа, повёл их по цехам. Показал, где сортируют улов, где солят в огромных чанах, где коптят, медленно, по-старинному, на ольховых опилках. Никита задавал вопросы, как заправский журналист: откуда рыба, сколько коптят, куда поставляют. Марина рисовала: чаны, весы, связки рыбы под потолком.
— А это наша гордость, — дядя Серёжа открыл дверь в коптильный цех. — Снетки пошехонские, маленькие такие рыбки, раньше на всю Россию славились, сейчас поменьше, конечно, лов, но всё равно делаем.
Никита, глядя на золотистые тушки, разложенные на решётках, издал странный звук, не то вздох, не то стон.
Марина засмеялась: «Дыши, Никита. Только не глотай слюни, а то подавишься».
— А можно попробовать? — жалобно спросил Никита.
— Можно, — улыбнулся дядя Серёжа и протянул ему пару рыбок. — Угощайся.
Никита взял снетка, откусил и зажмурился. Марина смотрела на него и не могла перестать улыбаться. Таким счастливым она его ещё не видела, даже от пошехонского сыра такого эффекта не было.
— Мариш, попробуй, — он протянул ей вторую рыбку. — Это божественно, нежнейшее мясо, дымок, соль, всё в меру. Как они это делают?
— Секрет, — подмигнул дядя Серёжа. — Но если интересно, могу подробнее рассказать.
Никита слушал про ольховые опилки, про время копчения, про сорта рыбы, ловящейся в Рыбинском море, с таким вниманием, будто от этого зависела его жизнь. Марина рисовала его профиль на фоне коптильни, сосредоточенный, увлечённый, совсем не тот Никита, который ещё утром ныл про интернет и скуку.