Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 3 (страница 6)
Центральный вокзал Стокгольма был полон народу: солдаты, офицеры, женщины с детьми, грузчики с тележками. Карл купил газету, зашёл в свой вагон, нашёл купе и уже хотел устроиться поудобнее, как дверь открылась и вошла она. Высокая, стройная, в дорожном костюме тёмно-синего цвета, с маленькой шляпкой, надвинутой на лоб, и ярко-красной помадой, которая выделялась на её бледном лице, как капля крови на снегу. Карл узнал её сразу — Ева Линд, шведская диверсантка, о которой ходили легенды в Генеральном штабе.
«Господин Энерот, — сказала она, ставя свой саквояж на полку. — Какая неожиданная встреча. Вы тоже едете в Берлин?»
Карл кивнул, не скрывая удивления. «Да, по делам. А вы?»
Она улыбнулась той улыбкой, которая, как он слышал, заставляла немецких офицеров терять голову. «Тоже по делам. Очень личным».
Поезд тронулся, и они остались вдвоём в купе, двое шведов, едущих в разрушенный Берлин в конце войны, когда каждый второй пассажир в этом поезде был либо авантюристом, либо шпионом.
Поезд шёл на юг, и за окном медленно проплывали заснеженные поля, леса, маленькие станции с табличками, на которых были написаны названия, ничего не говорившие Карлу. Первой крупной остановкой был Линчёпинг — старый город в провинции Эстергётланд, известный своим кафедральным собором и авиационным заводом, где делали истребители. Но сегодня Карла интересовало другое: на станции, выстроившись в длинные колонны, грузилась на транспорты 7-я пехотная дивизия, солдаты в серых шинелях, с винтовками за спиной, касками на головах и усталыми лицами.
«Наша дивизия, — сказала Ева, глядя в окно. — Их перебрасывают в Данию. Слышали?»
Карл кивнул, он слышал и видел приказы в Генеральном штабе. Но говорить об этом не хотел.
«Куда-то их перебазируют в очередной раз» — сказал он вместо этого.
Ева усмехнулась и ответила: «Нет, просто война у нас, шведов, она идёт не на фронтах, а в тылу, но от этого не легче».
Карл посмотрел на неё, на её красивый, но жёсткий профиль, на руки, которые держали сумочку так, будто в ней был пистолет и подумал, что она права.
Поезд пошёл дальше, и через час за окном показались леса и холмы провинции Смоланд — суровой, каменистой земли, где шведы веками добывали железную руду и растили упрямых, молчаливых людей. В Йёнчёпинге, городе на южном берегу озера Веттерн, где когда-то родилась знаменитая спичечная промышленность, Карл увидел на дорогах колонны 4-й дивизии. Солдаты шли пешком, автомашины были заняты под тяжёлое вооружение, и их лица были красными от мороза и усталости.
«Четвёртая, — сказал Карл, вспомнив карту, которую видел в штабе. — Их отправляют на юг, к границе с Германией. Говорят, они самые боеспособные».
Ева кивнула, не отрывая глаз от окна: «Мой брат служит в четвёртой. Лейтенант. Мы с ним не виделись два года».
Карл хотел спросить, почему, но не стал. Такие вопросы задавать не принято, особенно диверсанткам, у которых каждый разговор мог стоить жизни.
К вечеру поезд подошёл к Мальмё — последнему крупному городу перед паромом. Здесь было шумно и людно: солдаты, беженцы, торговцы, женщины с детьми, все куда-то спешили, что-то кричали, размахивали бумагами. Карл и Ева вышли на перрон, купили кофе и бутерброды, сыр, хлеб, масло и сели на скамейку, наблюдая за суетой.
«Вы когда-нибудь были в Берлине?» — спросила Ева, откусывая бутерброд.
«Нет, — ответил Карл. — А вы?»
«Да, — сказала она. — До войны. Там было красиво. Не то что сейчас».
Паром до Копенгагена — железнодорожный, огромный, с рельсами на палубе и запахом соли и угля отходил в восемь вечера. Карл и Ева поднялись на борт, нашли свои места в пассажирском салоне и устроились у иллюминатора. Паром назывался «Королевская линия» — Königslinie, и ходил здесь с 1909 года, соединяя Швецию с Германией даже во время войн. Сейчас, в феврале 1945-го, он был последней ниточкой, связывающей нейтральный Скандинавский полуостров с гибнущей империей.
Паром отчалил, и Мальмё медленно поплыл назад, тая в сумерках. Карл и Ева сидели в салоне, пили кофе, жидкий, горький, но горячий, и разговаривали о пустяках: о погоде, о книгах, о том, что после войны они хотели бы поехать в Париж.
«Я была там в сороковом, — сказала Ева. — За месяц до того, как немцы вошли. Город был красивым и спокойным, а через месяц пустым и страшным». Карл слушал её голос, низкий, чуть хрипловатый, и думал о том, что эта женщина видела больше, чем он за всю свою жизнь.
Около десяти вечера они вышли на палубу. Ночь была холодной, звёздной, и море вокруг чернело, как масло. Вдали, на юго-востоке, горели огни, может быть, немецкий берег, может быть, рыбацкие лодки. Ева стояла у поручней, и ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под шляпки.
«Карл, — сказала она вдруг, — вы когда-нибудь рисковали жизнью? Не на службе, а по-настоящему?»
Карл задумался. «Нет, — ответил он честно. — А вы?» Она повернулась к нему, и в её глазах блеснули огни далёкого берега.
«Каждый день, — сказала она. — Каждый день, с сорок первого».
Она рассказала ему о себе, не всё, конечно, но достаточно, чтобы Карл понял, кто сидит перед ним. Ева Линд была не просто диверсанткой. Она была шведкой, которая воевала в Норвегии, потом в Дании, потом в Германии, под чужими именами, с чужими документами, с чужими лицами.
«Я научилась быть разной, — говорила она, глядя на воду. — Иногда я сама не помню, кто я на самом деле, но это не важно. Важно, чтобы враги не помнили тоже».
Карл спросил, страшно ли ей. «Страшно, — ответила она. — Но страх — это топливо, без него не сгоришь».
В Копенгаген они прибыли около полуночи. Датская столица спала, затемнённая, тихая, с редкими патрулями на улицах и немецкими солдатами у вокзала. Карл и Ева перешли на другой перрон, где уже стоял поезд до Киля — старый, обшарпанный, с вагонами, которые помнили ещё Первую мировую. Внутри пахло углём, капустой и страхом. Другие пассажиры, человек десять, все в штатском, все молчаливые сидели, уткнувшись в газеты или закрыв глаза. Карл заметил среди них троих шведов, которых видел раньше в Генеральном штабе. Вся группа была здесь.
Ева, уставшая после долгого дня, прислонилась головой к стеклу и закрыла глаза. Карл смотрел на неё, на её красивое лицо, на красную помаду, которая даже ночью не стёрлась, на руки, сложенные на коленях, и думал о том, что эта женщина, такая хрупкая и одновременно такая сильная, могла бы быть его спутницей не только в этой поездке. Но он не сказал ей об этом. Потому что такие вещи не говорят диверсанткам и потому что у него уже была Астрид другая, не менее сильная, но совсем иная.
Ночью, когда поезд тащился через заснеженные поля Гольштейна, Карл проснулся от толчка. За окном, в свете луны, он увидел колонну солдат 1-й пехотной дивизии шведов, которая маршировала на запад к границе с Германией. Солдаты шли молча, сгорбившись, с винтовками на плечах, и их лица были серыми, как февральское небо. Карл смотрел на них и думал о том, что эти люди, такие же, как другие шведские солдаты в Линчёпинге и Йёнчёпинге, идут выполнить свой долг перед королем.
Ева тоже проснулась. Она посмотрела в окно, потом на Карла и сказала: «Первый раз видите?»
Карл кивнул. «Я видела это сотни раз, — сказала она. — В Норвегии, в Дании, в Германии. Всегда одно и то же: солдаты, дорога, темнота и никого, кто бы спросил, хотят ли они этого».
Карл спросил, хочет ли она этого. «Нет, — ответила она. — Но я хочу, чтобы это кончилось. Любой ценой».
Она снова закрыла глаза, и Карл остался один у окна, глядя на мелькающие за стеклом колонны, на чёрные силуэты деревьев, на далёкие огни деревень, которые ещё не знали, что завтра их займут русские.
Перед рассветом Ева вдруг взяла Карла за руку. Её пальцы были холодными, но сильными.
«Карл, — сказала она тихо, так, чтобы никто не слышал. — Вы мне нравитесь. Вы не такой, как другие. В вас есть... что-то. Что-то, что я потеряла давно. Может быть, верю или надеюсь, не знаю».
Она помолчала, потом убрала руку. «Но не думайте об этом. У нас разные дороги и разная смерть».
Карл хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Только смотрел на неё — на её профиль, освещённый луной, на её губы, которые ещё хранили следы красной помады, и думал о том, что война заканчивается, но для таких, как Ева, она никогда не кончится.
Фленсбург
На рассвете, 23 февраля, в пятницу, поезд подходил к Фленсбургу. Город, когда-то гордость германского флота, лежал в руинах — серых, дымящихся, унылых, и только портовые краны торчали из-под обломков, как скелеты вымерших животных. Карл вышел из вагона, попрощался с Евой, которая осталась в поезде, ей нужно было дальше на юг, в Баварию, к каким-то своим контактам, и зашагал по перрону, вдыхая холодный, пахнущий гарью и морем воздух.
Фленсбург был последним немецким городом перед датской границей, и здесь, в этом портовом узле, его отец, генерал-майор Карл Энерот-старший, командовал всей Южной армейской группировкой. Старый вояка, когда-то водивший эсминцы, а теперь руководивший сухопутными силами, был отправлен сюда ещё осенью с приказом любой ценой прикрыть датско-немецкий стык и он делал своё дело хладнокровно и умело: день за днём принимал маршевые роты из Швеции, распределял пополнение по дивизиям, следил за разгрузкой тяжёлых орудий и танков «Черчилль», прибывавших из Англии, и лично объезжал позиции, превращая разрозненные части в единый, хорошо смазанный механизм сдерживания.