Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 3 (страница 5)

Я посмотрел на неё, и она, заметив мой взгляд, улыбнулась: «Не бойтесь, лейтенант. Мы справимся, я уже делала такое в Норвегии».

Я спросил, что они будут делать, если найдут не только картины, но и другие ценности: золото, документы, секретные бумаги.

Линдерот, который до этого молчал, сказал: «Документы и бумаги вывозите в первую очередь. Золото если будет время. Но главное картина. Не рискуйте жизнью ради золота».

Капитан Эриксон кивнул и сказал: «Понял, полковник. Картина приоритет».

Фру Линд, поправив причёску, добавила: «Я бы хотела ещё раз взглянуть на список картин. Может быть, там есть и другие шведские произведения».

Я протянул ей копию списка, которую сделал в Лондоне, и она, пробежав глазами, сказала: «Здесь есть ещё два полотна Рослина. Если они там, мы их тоже заберём».

Я спросил, есть ли у них вопросы, и капитан Эриксон, подумав, сказал: «Да. Как мы узнаем, что картина настоящая? Вдруг подделка?»

Я ответил: «На обороте холста есть пометка: «Roslin, 1768, Paris». И ещё, на подрамнике вырезаны инициалы художника. Это должно быть».

Фру Линд кивнула и сказала: «Хорошо. Мы будем внимательны».

Линдерот, глядя на них, сказал: «Выезжаете завтра утром. Самолёт до Цюриха, оттуда поездом до Зальцбурга. Всё, что узнаете, докладывайте через связных и помните, если вас схватят, мы вас не знаем. Ни Швеция, ни я, никто».

Капитан Эриксон, лейтенант Лундберг, сержант Свенссон и фру Линд поднялись и, попрощавшись, вышли.

Я остался в кабинете один, глядя на карту, где красными флажками были отмечены шахты Альтаусзее. Я думал о том, что эти люди, которые сейчас ушли, рискуют своими жизнями ради картины, которую я, возможно, никогда не увижу и что, если они провалятся, моя миссия в Германии может потерять смысл. Линдерот, заметив моё состояние, сказал: «Не переживайте, Энерот. Они профессионалы. Они справятся, а вы готовьтесь к своей поездке. Завтра выезжаете».

Я кивнул и, чувствуя, как от этих слов внутри закипает холодная, тяжёлая решимость, вышел из кабинета, оставляя за собой запах табака и старых карт.

Вечером двадцать первого февраля, когда Гётеборг уже успокоился после торжественной встречи авианосца и крейсера, Карл вернулся домой. В гостиной его дома, где пахло мамиными пирогами и старой мебелью, его уже ждал Торбьёрн Ульфссон — инженер-строитель, старый друг, с которым они вместе начинали ещё в молодёжной организации технической интеллигенции. Торбьёрн был высок, худощав, с вечно взлохмаченными русыми волосами и пальцами, испачканными чернилами и тушью. Он сидел на диване, листал какой-то технический журнал и пил кофе с булочками.

«Ну, показывай, что привёз из Лондона, — сказал Торбьёрн, откладывая журнал. — Биргитта мне уже на уши поставила, рассказывая про твои трости-шпаги и ножи коммандос. Но я слышал, ты привёз и что-то более мирное».

Карл улыбнулся, подошёл к книжному шкафу и с верхней полки, где стояли собрания сочинений Шекспира и старый морской атлас, аккуратно снял модель парусного фрегата, ту самую, купленную в Гринвиче у старых моряков за три фунта. Он поставил её на журнальный столик, и Торбьёрн, забыв про кофе, склонился над ней, как ювелир над драгоценностью.

Торбьёрн взял модель в руки, повертел, заглянул под палубу, пощупал такелаж.

«Карл, это же... это работа мастера, — сказал он тихо, почти благоговейно. — Смотри, как подогнаны рейки, как выточены блоки, как натянуты ванты, это не сувенир, а маленькое чудо. Где ты такое нашёл?»

Карл рассказал про лавку у Гринвичского госпиталя, про старика с узловатыми пальцами, который делал эти модели для души, а продавал, чтобы прокормить семью в военное время.

«Англичане, — добавил Карл, — они странные. Умеют воевать, умеют страдать, умеют создавать красоту, но почему-то никогда не учатся её ценить».

Модель заняла почётное место на верхней полке книжного шкафа, рядом с морским атласом и штурманской картой звёздного неба, купленной на Поробелло-роуд. Торбьёрн, отступив на шаг, прищурился и сказал: «Теперь у тебя в кабинете есть якорь. Не буквально, конечно, но это фокус. Центр притяжения. Глядя на такой корабль, хочется строить что-то большое. Настоящее. На века».

Карл кивнул, вспомнив, как сам, стоя на мостике «Nigeria», представлял этот крейсер под шведским флагом.

«Ты прав, Торбьёрн. Модель , всего лишь мечта, а мечта начало любого великого дела».

Торбьёрн, оторвавшись от созерцания фрегата, вдруг посерьёзнел. «Карл, я давно хотел с тобой поговорить. Моё архитектурное бюро... оно работает уже две недели, но всё как-то на энтузиазме, на честном слове, а война кончается. Начинается мир и я хочу, чтобы мир был красивым. Не серым, не унылым, не таким, как эти английские фабричные города, где люди живут в бараках и едят фасоль на завтрак».

Он замолчал, подбирая слова. Карл налил ему ещё кофе и сел напротив.

«Я хочу назвать бюро "Ульфссон & Ко", — продолжал Торбьёрн, — но это слишком казённо. Скучно. Без души. Может быть, "Скандинавский строительный дом"? Или "Архитектура будущего"?»

Карл усмехнулся: «Название это важно, но не главное. Главное что ты будешь строить и как. Ты же не хочешь копировать немцев или англичан? У нас, шведов, есть свой путь. Функциональность, простота, свет. Наши дома должны быть удобными, но не безликими, красивыми, но не вычурными».

Торбьёрн задумался и произнес: «Я хочу строить жилые кварталы, где у каждой квартиры будет окно на солнечную сторону. Детские сады во дворах, чтобы мамы могли работать, а дети не болтались под колёсами машин. Школы с большими спортзалами, потому что здоровое поколение, это сильная Швеция. Больницы с палатами на одного-двух человек, а не на сорок, как сейчас в старых бараках и парки, много парков. Деревья, газоны, фонтаны. Чтобы человек, выходя из дома, попадал не в бетонные джунгли, а в оазис».

Карл кивнул, вспомнив Лондон, серый, закопчённый, разбомблённый, где даже на Пикадилли не было зелени.

«Ты прав, Торбьёрн. После войны люди будут хотеть не просто крыши над головой. Они будут хотеть жизни. Качественной, достойной, человеческой и если ты построишь такие дома, если твои кварталы станут образцом для всей Европы, то Стокгольм... Стокгольм станет не просто столицей Швеции. Он станет символом. Символом того, что мир может быть лучше, чем был до войны».

Торбьёрн, воодушевлённый, встал и начал ходить по комнате: «Я уже придумал проект для северной части Юргордена. Там, где сейчас пустыри и старые склады. Построим жилой комплекс с внутренним двором, с финской сауной в подвале, с мастерскими на первом этаже, для художников, для ремесленников. Чтобы люди не только спали там, но и работали, и творили, а фасады из светлого кирпича и дерева. Тепло, уютно, по-шведски».

Карл улыбнулся, представив этот проект, и подумал, что Торбьёрн, наверное, прав, после войны люди захотят не просто бетонных коробок, а домов с душой.

«А в Гётеборге, — продолжал Торбьёрн, — я хочу построить новый портовый район. Не склады и ангары, а целый микрорайон для моряков и их семей. С видом на море, с набережной, с кафе и ресторанами, с парком, где можно гулять в воскресенье. Чтобы человек, уходя в рейс, знал, что его семья живёт не в бараке, а в красивом доме. Чтобы, возвращаясь из плавания, он видел не трущобы, а архитектуру, которая радует глаз».

Карл вспомнил Гётеборг — серый, продуваемый всеми ветрами, с его старыми фабричными кварталами и узкими улочками: «Такой проект изменит не только город, Торбьёрн. Он изменит людей. Они станут другими, более уверенными, более гордыми. Потому что дом это не просто стены, а личность».

Торбьёрн, вдохновлённый поддержкой друга, сел обратно на диван и взял блокнот.

«Значит, решено. Бюро будет называться "Nordisk Byggnadskonst" — "Северное строительное искусство". Коротко, ясно, с достоинством. И мы построим такие здания, которые будут стоять века. Не как эти английские бараки, которые разваливаются через двадцать лет, а как наши шведские церкви, из камня и дерева, с душой и историей».

Карл протянул ему руку, и они обменялись крепким, мужским рукопожатием, скрепив этим жестом не только дружбу, но и общее дело.

Пока Торбьёрн, увлечённый, набрасывал в блокноте эскизы будущих кварталов, Карл отошёл к столу и начал собираться к завтрашней поездке. На столе уже лежала карта, та самая, арктическая, купленная на Поробелло-роуд, с пометками штурмана, который уже никогда не вернётся в свой порт. Рядом блокнот с записями, вырванная страница из лондонского архива, список контактов в Швейцарии.

«Что это у тебя? — спросил Торбьёрн, отрываясь от чертежей. — Опять какая-то авантюра?»

Карл не ответил, только улыбнулся загадочно, свернул карту в трубку и убрал её в кожаный портфель. Завтра будет непонятно, что пригодиться.

Поезд до Берлина

Утро двадцать второго февраля выдалось морозным и ясным, солнце, низкое и бледное, только-только поднималось над крышами Стокгольма, когда Карл вышел из дома с небольшим саквояжем в руке. В кармане лежал билет до Берлина, та командировка, о которой даже полковник Линдман знал лишь в общих чертах. Карл не любил поезда, но сегодня предвкушал дорогу с особым чувством: вчерашние сборы, карта, спрятанная в портфеле, и странное волнение, которое он испытывал перед каждой поездкой на юг.