Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 3 (страница 7)
Карл поднялся по лестнице в скромную квартиру на окраине, неофициальную ставку отца, где тот отдыхал от штабной суеты. Дверь открыл высокий, седой мужчина с живыми голубыми глазами и лицом, изрезанным морщинами, как старая морская карта. На отце была простая домашняя куртка без генеральских регалий, но усталость в глазах выдавала человека, который последние месяцы спал по четыре часа в сутки, вживаясь в роль командующего самой мощной шведской группировкой, развёрнутой за пределами родины за последние сто лет.
«Карл, — сказал он, не скрывая удивления, но и без лишних эмоций. — Заходи. Только тихо, у меня там немцы в гостиной, делаем вид, что ничего не происходит».
«Карл, — сказал отец, не скрывая удивления. — Ты что, с неба свалился? Заходи, заходи, у меня как раз гости».
Карл вошёл и увидел за столом двух немецких офицеров, пожилого полковника с моноклем и молодого лейтенанта с нашивками, которые он не смог опознать. Они играли в скат — немецкую карточную игру, которую отец любил за её сложность.
Отец представил его: «Мой сын. Карл, это герр полковник фон Рихтхофен, дальний родственник того самого лётчика, а это герр лейтенант Мюллер, инженер из Киля».
Карл вежливо кивнул, сел в кресло у окна и принялся наблюдать за игрой. Немцы, видно, жили здесь давно, они чувствовали себя почти как дома, пили шведский кофе, который отец получал через знакомых в Копенгагене, и курили сигары, пахнущие дорогим табаком. Отец выигрывал, он всегда выигрывал, и немцы, проигрывая, только посмеивались и разводили руками.
Карл, которому нечем было заняться, пока отец заканчивал партию, достал портсигар, тот самый, серебряный, с гравировкой «To Major J. Smith, from his comrades in the BEF. France, 1940», и закурил. Лейтенант Мюллер, инженер из Киля, вдруг побледнел, уставившись на портсигар.
«Господин Энерот, — сказал он дрогнувшим голосом. — Откуда у вас эта вещь?»
Карл рассказал про лондонский рынок, про продавца без ноги, который отдал портсигар бесплатно, потому что «некуда класть сигары». Мюллер взял портсигар в руки, перевернул, прочитал гравировку и тихо сказал: «Это портсигар моего брата. Майора Юргена Мюллера. Он пропал под Дюнкерком в сороковом. Мы считали его погибшим».
Карл и отец переглянулись. Мюллер, не отрывая глаз от портсигара, начал рассказывать: его брат служил в Британском экспедиционном корпусе, да, немец в британской армии, такое бывало, старые эмигрантские семьи, и пропал без вести при эвакуации.
«Мы ничего не знали о нём пять лет, — говорил Мюллер, сжимая портсигар так, что побелели костяшки пальцев. — А теперь вы привозите мне его портсигар, это знак. Это... я не знаю что».
Карл почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Война это всегда трагедия. Но когда трагедия касается тебя лично, она становится невыносимой.
Мюллер поднял глаза на Карла: «Господин Энерот, я отдам вам всё, что угодно, за этот портсигар. Деньги, золото, драгоценности у меня есть кое-что припрятано на чёрный день, только верните мне память о брате».
Карл посмотрел на отца. Старый Энерот, который всю жизнь учил сына, что память дороже денег, едва заметно кивнул. Карл сказал: «Мне не нужны деньги, герр лейтенант. Мне нужны шифры. Немецкие военные шифры, которые вы, как инженер из Киля, можете достать, и ещё кое-какие тайны, о подводных лодках, о радарах, о новом оружии, которое ваши учёные прячут в горах».
Мюллер замер. Он посмотрел на полковника фон Рихтгофена, который делал вид, что не слушает, но его уши, казалось, вытянулись в трубочку. Потом снова на Карла.
«Вы понимаете, что вы просите? Это измена. Расстрел. Смерть не только мне, но и моей семье».
Карл кивнул: «Я понимаю, но вы видели, что творится вокруг. Ваша Германия проигрывает войну. Русские уже в четырехстах километрах от Берлина. Американцы на Рейне. Через месяц-два всё кончится и тогда ваши шифры и тайны никому не будут нужны, кроме победителей, а я предлагаю вам сделку сейчас. Пока они ещё чего-то стоят».
Мюллер долго молчал. Он вертел портсигар в руках, гладил гравировку, подносил к свету. Потом вздохнул и сказал: «Хорошо. Я согласен, но мне нужно время. Неделя, может быть, две, шифры я достану, у меня есть знакомые в штабе флота. Тайны... о каких тайнах вы говорите?»
Карл назвал несколько вещей, которые узнал от Биргитты и из лондонских архивов: секретные разработки подводных лодок типа XXI, радары сантиметрового диапазона, реактивные двигатели, которые немцы прятали в лесах Баварии, и, конечно, соляные шахты Альт-Аусзее, где хранились сокровища. Мюллер побледнел ещё сильнее, но кивнул.
Отец, который всё это время молчал, наконец встал и хлопнул сына по плечу.
«Ну, Карл, — сказал он. — Ты всегда умел договариваться. Даже с немцами. Даже почти на их территории».
Он взял портсигар из рук Мюллера: «Пока сделка не выполнена, портсигар останется у нас. Когда принесешь шифры и тайны получишь награду».
Мюллер хотел возразить, но отец поднял руку, и он замолчал. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов на стене.
После игры, когда немцы ушли, Карл и отец вышли на балкон. С балкона открывался вид на Фленсбургский фьорд — узкий, глубокий, с тёмной водой, отражающей низкое февральское солнце и там, внизу, Карл увидел то, чего не ожидал. С моря, из тумана, выплывали транспорты: большие, низкобортные, гружёные по самую ватерлинию. Они причаливали к временным пирсам, и с них, в строгом, почти парадном порядке, высаживались солдаты. Это была 7-я пехотная дивизия, та самая, которую он видел в Линчёпинге.
Карл насчитал около пяти тысяч солдат. Они сходили на берег, строились в колонны и маршем уходили в город, на заранее подготовленные позиции. За ними выгружали орудия, сто двадцать стволов разного калибра, от полевых пушек до миномётов. Потом пошли лошади в тысячу девятьсот голов, одна к одной, серые и гнедые, с сеном на спинах и усталыми глазами. И наконец автомобили: четыреста пятьдесят грузовиков, легковушек, мотоциклов, которые с рёвом выезжали на берег и уходили в глубь города. Всё это происходило молча, без криков и суеты, как хорошо отрепетированный спектакль.
Отец, глядя на это, сказал: «Седьмая, хорошие ребята. Я знаю их командира — полковник Лундин, старый вояка, ещё с финской кампании. Они пойдут на юг, к границе с Германией. Если фрицы полезут, они их встретят».
Карл кивнул, но в душе надеялся, что до этого не дойдёт. Швеция воевала последний раз в 1814 году.
Пока они смотрели на высадку 7-й дивизии, с другой стороны фьорда, со стороны Немецкого моря, показались боевые корабли: эсминцы, тральщики, несколько старых крейсеров, которые Швеция держала в резерве. Они подошли к пирсам, и с них начали высаживать 5-ю дивизию. Карл насчитал семь тысяч восемьсот солдат, на две тысячи больше, чем в 7-й, и они были лучше вооружены: автоматы, ручные пулемёты, даже несколько зенитных установок на грузовиках.
Артиллерии у 5-й дивизии было сто восемьдесят стволов: полевые орудия, гаубицы, противотанковые пушки. Лошадей две тысячи девятьсот, почти три тысячи, и они были крупнее, тяжелее, чем у 7-й, видно, из немецких трофеев. Автомобилей шестьсот восемьдесят, и среди них Карл заметил несколько бронетранспортёров, которые Швеция купила у Германии ещё в начале войны. Всё это двигалось на юг, к границе, и Карл вдруг понял, что его страна готовится к чему-то серьёзному, к чему-то, о чём не пишут в газетах.
Отец, закурив сигару, сказал: «Пятая это элита. Они прошли учения в Арктике, воевать не воевали, но готовы. Их командир — генерал Греп, молодой, амбициозный. Он хочет отличиться и быть первым шведским генералом, который выиграл сражение за двести лет».
Карл спросил, будет ли сражение.
Отец пожал плечами: «Кто знает? Немцы капитулируют через месяц, через два, а мы... мы будем стоять на границе и смотреть, как мир меняется. Может быть, это и есть наша судьба — быть зрителями на собственной истории».
Карл попрощался с отцом. Старый Энерот обнял сына, поцеловал в лоб и сказал: «Береги себя, Карл. И не лезь в авантюры. Твой портсигар это хорошо, но шифры и тайны... это опасно. Даже для тебя».
Карл кивнул, взял саквояж и вышел на улицу. У вокзала он сел в поезд до Берлина, старый, обшарпанный, с деревянными скамьями и запахом угля, и когда поезд тронулся, долго смотрел в окно на Фленсбург, который таял в утренней дымке, на солдат 5-й и 7-й дивизий, которые маршировали на юг, на отца, который стоял на балконе и курил сигару, глядя ему вслед. Война заканчивалась. Но для Карла она только начиналась, другая, тайная, где на кону стояли не жизни, а память и «Дама под вуалью», которая ждала его в соляных шахтах Австрии, была только началом.
Граница
Поезд подходил к границе Швеции с Германией 23 февраля, медленно, как будто нехотя, и я, сидя у окна в купе второго класса, смотрел, как за окном проплывают заснеженные поля, редкие деревни и леса, которые становились всё более унылыми по мере приближения к Германии. В купе, кроме меня, ехали ещё трое: пожилой мужчина в сером костюме, который всю дорогу читал газету, молодая женщина с ребёнком на руках и торговец, который, судя по его чемоданам, вёз образцы тканей. Я чувствовал, как внутри нарастает напряжение, но старался не подавать виду, листая каталог SKF, который держал в руках как оправдание своей поездки.