Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 3 (страница 8)

Поезд остановился, и за окном я увидел немецких пограничников в серых шинелях, с автоматами на плечах. Они ходили вдоль вагонов, заглядывая в окна, и один из них, высокий, с бледным лицом и холодными глазами, открыл дверь нашего купе и сказал: «Aussteigen, bitte. Passkontrolle».

Мы вышли в коридор, и я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, встал в очередь. Передо мной проверяли документы у торговца, который, заикаясь, объяснял, что он едет в Берлин на ярмарку. Пограничник, не слушая, поставил печать и жестом отослал его обратно.

Когда подошла моя очередь, я протянул свои документы: паспорт на имя Карла Бергмана, командировочное удостоверение SKF и приглашение от немецкой фирмы-партнёра.

Пограничник долго рассматривал их, перелистывая страницы, потом поднял на меня глаза, серые, усталые, такие, наверное, бывают у людей, которые за годы войны проверили миллион документов и всё равно не научились отличать правду от лжи и спросил: «Wohin fahren Sie?» («Куда едете?»).

Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь, и я, стараясь, чтобы мой звучал спокойно, ответил: «Nach Berlin» («В Берлин»).

Он не моргнул, только спросил снова: «Warum?» («Зачем?»).

И тут я пустил в ход свою легенду: «Ich bin Handelsvertreter von SKF. Wir liefern Kugellager für die deutsche Industrie. Ich habe einen Termin mit unseren Partnern» («Я торговый представитель SKF. Мы поставляем шарикоподшипники для немецкой промышленности. У меня встреча с партнёрами»).

Сказал это чётко, по-немецки, как учили, хотя внутри всё тряслось. Он кивнул, но документы не отдал, только жестом пригласил следовать за ним, и я, чувствуя, как подошвы ботинок прилипают к грязному полу, пошёл, думая: «Всё, провал».

Мы прошли в маленькую комнату на перроне, где за столом сидел ещё один офицер, с нашивками таможенной службы. Меня попросили открыть чемодан, и я, стараясь не дрожать, откинул замки. Внутри лежали образцы подшипников, каталоги SKF, несколько рубашек, носки, бритва и блокнот, в котором я записывал свои мысли о предстоящей встрече. Офицер вынул всё содержимое, тщательно перетряхнул каждую вещь, даже пощупал подкладку пиджака. Я стоял, боясь пошевелиться, и чувствовал, как капелька пота скатывается по спине.

«Haben Sie etwas zu verzollen?» («Есть что-нибудь к таможенному досмотру?») — спросил офицер, и я, стараясь не заикаться, ответил, что нет, только личные вещи и образцы для презентации.

Он кивнул, но руки его продолжали шарить по карманам моего пиджака, выворачивая их наизнанку, и я слышал, как внутри чемодана звякнула бритва, ударившись о флакон с одеколоном. Потом он проверил подкладку, даже ботинки поднял, заглянул внутрь, и я стоял ни жив ни мёртв, молясь, чтобы он не нащупал потайной карман в плаще, где лежал пистолет и вдруг, о чудо! Он отодвинулся, закрыл чемодан и сказал: «Ihre Papiere sind in Ordnung. Sie können gehen» («Ваши документы в порядке. Можете идти»).

Я так быстро выскочил на перрон, что чуть не забыл чемодан. Схватил его, выбежал и только тогда почувствовал, как коленки трясутся, а спина взмокла от страха.

В поезде, когда состав тронулся, я сел на своё место, вытер лицо носовым платком и вдруг заметил, что руки до сих пор дрожат. Рядом со мной сидел толстый торговец в клетчатом пиджаке, который, видимо, заметил моё состояние, потому что спросил участливо: «Nervös?» («Нервничаете?»).

Я усмехнулся, развёл руками, ну да, нервничаю, кто ж не нервничает, а он, подмигнув, ответил: «Das ist normal. Die Grenzer sind immer streng. Aber wenn man saubere Papiere hat, passiert nichts» («Это нормально. Пограничники всегда строги. Но если у вас чистые документы, ничего не случится»).

Я кивнул, хотя про себя подумал: «Чистые-то они чистые, а вот плащ...».

Я кивнул, чувствуя, как от этого разговора напряжение понемногу отпускает, потом, когда мы проехали границу, я заказал у проводника обед: тарелку горохового супа (1 марка) и кусок хлеба (20 пфеннигов).

Суп был горячим, наваристым, и я, чувствуя, как голод напоминает о себе, съел его с аппетитом. Торговец, сидевший рядом, заказал жаркое из свинины с картофелем (2 марки) и кружку пива (50 пфеннигов). Мы разговорились, и он рассказал, что ездит в Берлин каждые две недели, что дела идут плохо, но он надеется, что после войны всё наладится.

Я спросил, сколько стоит его товар, и он, усмехнувшись, сказал, что цены выросли в три раза, но покупателей стало меньше.

«Die Leute haben kein Geld, — сказал он, — und die Fabriken stehen still. Aber wir müssen weitermachen. Was bleibt uns anderes übrig?»

Я кивнул, и мы замолчали, глядя в окно, где уже начинало темнеть. Вечером, когда поезд остановился в Гамбурге, я вышел на перрон, купил у разносчика бутерброд с колбасой (50 пфеннигов) и кружку кофе (30 пфеннигов), и, вернувшись в купе, съел их, чувствуя, как от этой простой еды становится теплее на душе. Потом я достал блокнот и начал записывать свои впечатления, но через полчаса, утомлённый дорогой, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Поезд шёл на юг, в Берлин, и я, чувствуя, как колёса отбивают ритм, подумал о том, что завтра начнётся самое трудное.

Берлин

24 февраля, суббота. Поезд замедлял ход, въезжая на перрон Берлинского вокзала. За окном, в сером свете раннего утра, открывалась картина, которую невозможно забыть. Город был изранен и изуродован: вместо привычных кварталов зияли пустоты, заваленные грудами битого кирпича, торчали лишь стены сгоревших домов с пустыми глазницами окон, а кое-где, как насмешка, стояли нетронутые здания, делая разрушения вокруг еще более жуткими. Вдоль перрона сновали люди, и их лица были мрачны, осунувшись, отражая усталость и страх. Многие были в пальто, перетянутых веревками, с узлами и чемоданами, это были беженцы, спасавшиеся от наступающей с востока Красной Армии.

Я поправил пальто, взял чемодан и вышел из вагона. Поезд дальше не шел: сообщение с западными районами было нарушено. На перроне, среди мечущейся толпы, я заметил полицейских. Они были в длинных шинелях, но выглядели не как символ власти, а как загнанные звери. Они не патрулировали, а просто стояли, устало оглядывая поток людей. Где-то вдалеке слышались разрывы, русские самолеты работали по восточным окраинам. Берлин февраля 1945-го уже стал прифронтовым городом .

Я вышел на площадь перед вокзалом. Такси здесь были, но не те, что в Стокгольме. Старые «Опели» и «Мерседесы» с деревянными газогенераторными установками на прицепе. Они были покрыты копотью и грязью, а их двигатели работали с надрывом. Я подозвал одно. Шофер, пожилой мужчина в кепке, с безразличным лицом, назвал цену. Торговаться не было смысла, мы поехали по городу.

Мы ехали по улицам, и я узнавал Берлин по старым фотографиям, но не мог поверить, что это он. На месте Тиргартена, где когда-то гуляли влюбленные, торчали лишь обгоревшие стволы деревьев. На перекрестках были вырыты траншеи и установлены баррикады. На крышах домов стояли зенитки, а у их подъездов располагались мешки с песком. Город готовился к уличным боям, превращаясь в крепость, это был не Берлин, а «крепость Берлин», как называли его в сводках.

Я расплатился с шофером и вышел. На улицах было пустынно. Лишь редкие прохожие, в основном женщины и старики, спешили по своим делам. Мужчин призывного возраста почти не было, всех забрали в фольксштурм. В воздухе висела тяжелая, гнетущая тишина, изредка нарушаемая отдаленными раскатами канонады. Я чувствовал себя чужим в этом городе, и это чувство помогало мне держаться, напоминая, что я здесь по заданию, под чужим именем.

Дом, где, по сведениям разведки, работал Цузе, находился в районе Берлин-Лихтерфельде. Это был тихий район, где разрушения были не столь катастрофичны, как в центре. Здесь еще сохранились целые улицы с аккуратными домами. Я подошел к нужному зданию. Это была не лаборатория, а обычный жилой дом. Я зашел в подъезд и поднялся на второй этаж. На двери была приклеена небольшая табличка: «Forschungsanstalt für Flugzeugbau». Я глубоко вздохнул и постучал.

Дверь открыл человек, в котором я сразу узнал Конрада Цузе. Он был худ, бледен, с глубоко запавшими глазами, одет в потертый лабораторный халат. Я представился: «Карл Бергман, от Свена из Стокгольма».

Он на секунду замер, потом впустил меня внутрь. В квартире-лаборатории царил полумрак. Я везде слышал мерный щелк, это работали его реле. Несмотря на ужас вокруг, его детище жило. Но я видел, что и сам Цузе выглядел так, будто не ел нормально несколько дней. Я не стал начинать серьезный разговор в такой обстановке.

«Конрад, — сказал я, переходя на «ты», как и советовал Бергман, чтобы сразу снизить дистанцию, — ты не голоден? Давай выйдем, поедим нормально. Угощаю».

Он удивленно поднял бровь, но не стал отказываться. Мы вышли на холодную, заснеженную улицу, и я, взяв его под руку, повел в то самое кафе «Анна». По дороге он молчал, только изредка бросал взгляды на руины, которые стали привычным пейзажем для берлинцев. В кафе, где было тепло, но пустынно, мы сели за столик в углу. Я заказал для нас обоих все, что было в меню: две тарелки горохового супа с копченой свининой (по 1.5 марки), два больших куска ржаного хлеба с маслом (по 30 пфеннигов), две порции жареной свинины с тушеной капустой (по 3 марки) и два стакана эрзац-кофе (по 40 пфеннигов). Я также взял две кружки настоящего пива (по 50 пфеннигов), редкое удовольствие в этом кафе, где обычно подавали только суррогаты.