Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 3 (страница 2)

Бергман начал с того, что разложил передо мной документы на имя Карла Бергмана — торгового агента SKF, шведского концерна, производившего шарикоподшипники, которые были жизненно необходимы немецкой военной промышленности.

«Запомните, — сказал он, — вы не барон, не лейтенант, вы коммивояжёр, который едет в Германию, чтобы обсудить поставки подшипников. Ваш немецкий должен быть хорошим, но с лёгким шведским акцентом, это естественно. Не пытайтесь говорить как берлинец, это вызовет подозрения».

Он попросил меня прочитать несколько фраз на немецком, и я, стараясь копировать интонации, которые слышал от немецких офицеров во время футбольного матча, произнёс: «Guten Tag, ich bin Karl Bergmann von SKF. Wir haben neue Lieferungen von Kugellagern».

Бергман кивнул: «Неплохо, но акцент слишком чист. Сделайте его чуть грубее, как будто вы из северной Швеции».

Одежда, которую мне предстояло носить, была подобрана с тщательностью театрального костюмера. Тёмно-синий костюм из добротной, но не бросающейся в глаза шерсти, серая шляпа, плащ с подкладкой, на которой не было никаких опознавательных знаков.

«Никаких нашивок, никаких эмблем, — объяснил Бергман. — Ваша одежда должна говорить: «Я деловой человек, я не беден, но и не богат, я середняк, которого не стоит грабить, но и не стоит задерживать».

Он показал мне, как носить портфель, чтобы он не привлекал внимания, и как держать сигарету, чтобы создавать впечатление человека, который не привык к роскоши.

«И ещё, — добавил он, — в Германии сейчас холодно. Наденьте под костюм шерстяное бельё. Это практично и соответствует образу».

Документы были выполнены на старой, пожелтевшей бумаге, с печатями и подписями, которые, как объяснил Бергман, были сделаны специалистами, копировавшими почерки реальных чиновников.

«Ваша легенда: вы родились в Эребру, в 1919 году, ваш отец погиб на заводе, когда вам было десять, вы учились в торговой школе, работали в SKF с 1938 года. У вас есть жена и двое детей, вы живёте в Стокгольме, на Гётгатан, 42. Запомните эти данные как «Отче наш». Если вас спросят, вы должны отвечать не задумываясь».

Я повторил легенду несколько раз, и Бергман, удовлетворённый, сказал:

«Теперь ваши привычки. Немцы педантичны, они замечают мелочи. Когда вы пьёте кофе, держите чашку тремя пальцами, не двумя. Когда здороваетесь, не кланяйтесь, а просто кивайте и никогда, слышите, никогда не говорите «Heil Hitler», если вас не вынудят к этому обстоятельства. Просто «Guten Tag» или «Auf Wiedersehen».

Вопросы этикета были не менее важны, чем документы. Бергман показал, как вести себя за столом, как правильно пользоваться ножом и вилкой, чтобы не выдать себя, и как отвечать на вопросы о Швеции, чтобы не вызвать подозрений.

«Если вас спросят о политике, скажите, что вы не интересуетесь политикой, что вы человек дела. Если спросят о короле, скажите, что он хороший человек, но вы не монархист. Если спросят о евреях, скажите, что вы их не видели. И главное не спорьте. Соглашайтесь, кивайте, улыбайтесь. Вы торговец, ваша цель продать подшипники, а не изменить мир».

Оружие и специальное снаряжение, которое мне предстояло взять с собой, было спрятано в двойном дне чемодана. Маленький пистолет Walther PPK, который можно было незаметно носить в кармане плаща, несколько запасных обойм, ампулы с цианидом на случай пыток, которые, как объяснил Бергман, «лучше не использовать, но иметь при себе необходимо», и специальные карты, которые при смачивании проявляли скрытые пометки.

«Это на крайний случай, — сказал он. — Если вы потеряете документы, или если вас заставят их показать, эти карты помогут вам найти явки и пароли».

Я спросил, есть ли у меня связные в Германии, и Бергман, покопавшись в ящике, достал список имён и адресов, написанных невидимыми чернилами.

«Ваши контакты — два человека. Один — в Берлине, другой — в Гамбурге. Они будут ждать вас в условленных местах. Пароль: «Я от Свена из Стокгольма». Отзыв: «Свен передаёт привет». Запомните: эти люди не знают друг друга, и они не знают вашего настоящего имени. Для них вы Карл Бергман, торговец».

Я переписал пароли в блокнот, который Бергман выдал мне вместе с документами, и спрятал его во внутренний карман пиджака.

Линдерот, наблюдавший за подготовкой, сказал: «Выезжаете через три дня. Этого достаточно, чтобы выучить легенду и привыкнуть к новому облику. Ваш поезд отходит из Стокгольма в семь утра, вы будете в Берлине через два дня, с пересадкой в Гамбурге. Всё, что вы узнаете, докладывайте через связных и помните: если вас схватят, мы вас не знаем, ни Швеция, ни SKF, никто». Я кивнул, чувствуя, как от этих слов внутри закипает холодная, тяжёлая решимость. Бергман, закончив инструктаж, протянул мне руку и сказал: «Удачи, лейтенант. Надеюсь, вы вернётесь».

Я пожал его ладонь и, взяв со стола документы и чемодан, вышел из комнаты, оставляя за собой запах табака и старых карт.

Я вышел от Линдерота, когда уже стемнело, и фонари на набережной горели жёлтым светом, отражаясь в чёрной воде пролива. Я шёл не спеша, давая мыслям о предстоящей поездке улечься в голове, и на углу Биргер Ярлсгатан заметил маленький музыкальный магазин, из распахнутой двери которого доносилась музыка — не радио, не патефон, а живой, тёплый звук, который, казалось, плыл по улице, приглашая зайти. Я толкнул дверь, и внутри, в полумраке, освещённом лишь несколькими лампами под зелёными абажурами, меня встретил запах полированного дерева, лака и ещё чего-то неуловимого, что всегда бывает в местах, где живёт музыка.

Хозяин, пожилой мужчина с седыми усами и в тёмном жилете поверх клетчатой рубашки, стоял за прилавком и протирал тряпкой патефон. Увидев меня, он кивнул и сказал: «Добрый вечер, барон. Давно вас не видел. Ищете что-то конкретное?»

Я ответил, что просто смотрю, и он, улыбнувшись, жестом пригласил меня осмотреться. Вдоль стен, на деревянных стеллажах, рядами стояли патефоны, от старых, с раструбами, до современных, с деревянными корпусами, покрытыми тёмным лаком. На полках лежали стопки пластинок в картонных конвертах, и я, взяв одну из них, прочитал название: «Jussi Björling — O helga natt».

«Это наш лучший тенор, — сказал хозяин, заметив мой интерес. — Юсси Бьёрлинг. В прошлом году король пожаловал ему звание придворного певца, а его записи разлетаются по всей Швеции, как горячие пирожки». Он достал пластинку из конверта, положил на диск патефона и опустил иглу. Из раструба полился голос, чистый, сильный, наполненный такой тоской и надеждой, что у меня перехватило дыхание.

«Это «Святая ночь», — сказал хозяин. — Его лучшая запись. Многие говорят, что после неё даже атеисты начинают верить в бога».

Я спросил, что ещё нового в шведской музыке, и хозяин, оживившись, начал рассказывать.

«В этом году вышло много пластинок с военными песнями. Например, «Svenska soldater» — «Шведские солдаты». Её поют все, от мала до велика, а ещё есть «Flickan vid Ån» — «Девушка у ручья». Это старая мелодия, но в новой аранжировке она звучит свежо».

Он достал ещё одну пластинку и поставил её. Мелодия была простой, даже наивной, но в ней было что-то трогательное, что-то, что напоминало о доме, о семье, о том, что даже в войне есть место для красоты.

Хозяин показал мне несколько патефонов: один старый, с раструбом, из тех, что были популярны в двадцатые годы, другой поменьше, в деревянном чемодане, который можно было брать с собой в поездки.

«Этот, — сказал он, указывая на третий, с блестящим никелированным диском, — самый новый. Фирма «AGA» выпустила его в прошлом году. Он лёгкий, компактный, и звук у него чище, чем у старых моделей».

Я спросил, сколько он стоит, и хозяин, подумав, назвал цену 150 крон. Я покачал головой: дорого. Он не стал спорить, только сказал: «Качество, барон, стоит денег. Но если хотите, могу предложить подержанный, за 80 крон. Работает как часы».

Я поблагодарил, но сказал, что пока не готов покупать, и хозяин, понимающе кивнув, продолжил свою экскурсию по миру шведской музыки. Он рассказал о джазовых оркестрах, которые играют в Стокгольме, о новых пластинках с танцевальной музыкой, которые молодёжь покупает, чтобы слушать на вечеринках, и о том, что даже в военное время люди не перестают любить песни.

«Знаете, барон, — сказал он, — когда я вижу, как молодые пары танцуют под мои пластинки, я забываю о войне. Музыка лечит. Она напоминает нам о том, что мы живы».

Я спросил, не боится ли он, что его магазин закроют из-за войны, и он, усмехнувшись, ответил: «Немцам сейчас не до музыки. Они заняты другим, а шведы всегда будут слушать музыку. Это наша традиция и душа».

Он достал ещё одну пластинку — «Vintern rasat ut» — и поставил её. Мелодия была грустной, но светлой, и я, слушая её, вдруг подумал о том, что через несколько дней я уеду в Германию, где не будет ни музыки, ни уюта, ни этих старых, добрых патефонов, которые пахнут деревом и лаком.

Я попрощался с хозяином, поблагодарил за рассказ и вышел на улицу. Снег падал крупными хлопьями, укрывая набережную белым саваном, и я, глядя на огни Стокгольма, которые отражались в чёрной воде пролива, подумал о том, что этот вечер, проведённый в маленьком магазине, среди пластинок и патефонов, был, возможно, последним спокойным вечером перед бурей, которая ждала меня впереди. Я закурил сигарету, и, чувствуя, как горький дым смешивается с морозным воздухом, пошёл домой, где меня ждали мать, ужин и тишина.