Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 2 (страница 9)
Я сел напротив, скинул шинель и заказал у подошедшего официанта то же, что и он: кружку Starköl от местного пивоваренного завода за 75 эре, и тарелку жареной колбасы с тушёной капустой, за 2 кроны. Фольке, не дожидаясь моего вопроса, отставил кружку и начал рассказывать.
«Всю неделю, Карл, я в воздухе. Сначала Осло, потом Олесунн, потом Фредриксхавн в Дании, потом Копенгаген. Аэродромы, ангары, взлётные полосы. Смотрю, записываю, докладываю отцу».
Он провёл рукой по лицу, и я заметил, как глубоко ввалились его глаза, усталость, которую он пытался скрыть за бодростью, выдавала себя с каждым словом.
«В Осло всё в порядке, немцы ушли, полосы целы, но техники нет. В Олесунне вообще пусто. Во Фредриксхавне стоят старые гидросамолёты, датские, ещё довоенные. В Копенгагене то же самое. Но в Нарвике...»
Он замолчал, отпил пиво, и я понял, что сейчас услышу главное: «В Нарвике, Карл, взлётная полоса. Три километра бетона. Немцы строили её для своих тяжёлых бомбардировщиков, для тех, что должны были летать на Мурманск и там, в ангарах, я нашёл десяток машин. Фокке-Вульф FW 200 «Кондор», Хейнкель He 177, Юнкерс Ju 290. Дальние разведчики, морские охотники, бомбардировщики. Один из них — Ju 290 — даже может взлететь. Двигатели целы, топливо есть, экипаж... экипаж сдался шведам на прошлой неделе».
Я присвистнул. Ju 290 - это была машина, о которой я читал в сводках. Четыре двигателя BMW, дальность полёта до шести тысяч километров, бомбовая нагрузка до трёх тонн. Немцы использовали их для разведки в Атлантике и для снабжения своих баз в Арктике.
«И что с ними сделают?» — спросил я.
Фольке пожал плечами. «Отцу доложили. Он сказал: "Пусть стоят. Может, пригодятся". Я думаю, их перегонят в Швецию. Наши инженеры хотят посмотреть, что там внутри, а может быть...»
Он понизил голос, и я наклонился ближе. «Может быть, мы их используем. Если у нас появятся колонии, Карл, нам понадобятся дальние бомбардировщики. Чтобы летать в Африку, в Америку, на острова. Эти машины старые, но они летают и мы можем научиться на них тому, что потом построим сами».
Я заказал вторую кружку пива и подумал о том, что Фольке, который ещё месяц назад был просто лётчиком, теперь говорит как стратег. Война меняет людей, или, может быть, время, в которое мы живём, заставляет всех нас думать о большем, чем просто о выживании.
«А ты сам? — спросил я. — Ты летал на этих машинах?» Он усмехнулся, и в его глазах мелькнул тот самый огонь, который я видел у него, когда он рассказывал о своих воздушных боях.
«На Ju 290 — нет. Но я поднял в воздух один из «Кондоров». Старая машина, медленная, но с ней нужно обращаться, как с женщиной: не дёргать, не спешить, чувствовать её. Я летал над фьордом, Карл целый час и понял, что хочу летать на таких всегда. Не на истребителях, а на больших, дальних, которые могут унести тебя за горизонт».
Он допил пиво и, глядя на пустую кружку, добавил: «Может быть, поэтому я и не женился ещё. Женщины не любят, когда их мужчины улетают далеко, а я... я люблю улетать».
Дверь бара отворилась, и впустила струю морозного воздуха, смешанную с ароматом дорогих духов. Биргитта Валленберг вошла неспешно, с той особенной грацией, которая отличает женщин, привыкших, что на них смотрят. На ней было платье из тёмно-синего шёлка, с высоким воротником и длинными рукавами, плотно облегающее фигуру, но без тени вызывающей откровенности. В свете ламп ткань переливалась, как вода в проливе в лунную ночь, и на левом плече поблёскивала маленькая брошь из платины и сапфиров — фамильная вещь, как я знал, перешедшая к ней от бабушки. Волосы, русые с пепельным отливом, были уложены в строгую причёску, открывая тонкую шею и маленькие жемчужные серьги. Она держала в руке крошечную сумочку из крокодиловой кожи, такую же тёмно-синюю, как платье, и, подойдя к столику, положила её на край, жестом подзывая официанта.
«Добрый вечер, господа, — сказала она, садясь на свободный стул напротив меня и рядом с Фольке. — Извините за опоздание. Заседание совета директоров затянулось».
Фольке, который уже изрядно захмелел, усмехнулся: «В субботу вечером? Биргитта, вы когда-нибудь отдыхаете?»
Она улыбнулась, но в этой улыбке не было тепла, только лёгкая насмешка над тем, кто не понимает, что такое ответственность. Официант подошёл, и она, не глядя в меню, заказала сухое белое вино — «Pouilly-Fumé», 3 кроны 50 эре за бокал, и маленькую тарелку с устрицами, 2 кроны. Я смотрел на неё и думал о том, как много в ней от той Биргитты, что считает проценты и заключает сделки, и как мало, от той, что смеялась на скале в архипелаге.
«Биргитта, — сказал я, когда она отпила вино и откинулась на спинку стула, — что шведские банки уже делают в Норвегии и Дании? И что планируют?»
Она поставила бокал, поправила брошь на плече и начала говорить. Голос её был ровным, спокойным, как у лектора, читающего лекцию для отстающих студентов.
«В Норвегии, Карл, мы уже открыли отделения Skandinaviska Banken в Осло, Бергене и Тронхейме. Stockholms Enskilda Bank взял под контроль местные банки, которые немцы использовали для своих расчётов. Сейчас идёт ревизия их активов. Многое, что они считали потерянным, на самом деле лежит в сейфах, запертых немецкими чиновниками, которые сбежали».
Она отпила вина и продолжила: «В Дании проще. Там банковская система не разрушена, и мы просто входим в капитал. Копенгаген, Орхус, Оденсе и везде наши люди уже сидят в правлениях. Через год мы будем контролировать не меньше трети датских банков, а через пять половину».
Фольке, который слушал с полузакрытыми глазами, вдруг спросил: «А что с предприятиями? Заводами, верфями, рыбными промыслами?»
Биргитта повернулась к нему, и в её глазах мелькнул интерес, не к нему, а к вопросу: «С заводами сложнее. Норвежские гидроэлектростанции мы уже взяли под контроль, через Vattenfall и ASEA. Это десятки миллионов крон инвестиций, но они окупятся за пять лет. Датские верфи в Копенгагене и Ольборге, мы ведём переговоры о покупке контрольных пакетов. Рыбные промыслы, это отдельная история. ABBA уже купила три завода в Бергене и Ставангере, а Kooperativa Förbundet ведёт переговоры с датскими кооперативами о совместной переработке молока и мяса. Всё, что может приносить прибыль, будет приносить её шведским владельцам».
Она помолчала, потом добавила: «Вопрос не в том, что мы купим. Вопрос в том, как мы это организуем, чтобы норвежцы и датчане не чувствовали себя ограбленными».
Я спросил, есть ли противодействие. Биргитта усмехнулась, впервые за вечер.
«Противодействие есть всегда. Норвежские промышленники, которые вернулись из Лондона, хотят получить своё обратно. Датские кооперативы не хотят терять независимость. Но у них нет денег. У нас есть. У них нет связей в послевоенной Европе. У нас есть. Вопрос времени, Карл. Через год они будут благодарны, что мы не дали их заводам и верфям перейти в руки американцев или русских. Через два они будут считать нас партнёрами. Через пять и не вспомнят, что было иначе». Она допила вино и поставила бокал на стол, давая понять, что тема закрыта. Но я знал, что это не так. Только начинается, и Биргитта, с её холодным умом и стальными нервами, будет в первых рядах тех, кто перекраивает карту Северной Европы. Не танками, не деньгами, а тем, что она называла «стратегией». Я же называл это «игрой» и мы оба были в ней игроками.
Дверь бара отворилась в восьмом часу, впустив струю морозного воздуха и долгожданного Торбьёрна Ульфссона. Сын главного архитектора Стокгольма был одет в тёмно-синюю куртку из грубой шерсти, какие носили студенты Королевского технологического института, и клетчатую рубашку, расстёгнутую на две пуговицы, из-под которой виднелась майка с выцветшим логотипом. В руках он держал потрёпанный портфель, из которого торчали свёрнутые в трубку чертежи, видимо, те самые, с мостами, о которых он говорил по телефону. Он был румян от мороза и возбуждения, как мальчишка, который наконец дорвался до взрослого разговора.
«Карл! — крикнул он, хлопая меня по плечу. — Фольке! Биргитта! Извините, задержался, модель моста в мастерской рассыпалась, пришлось клеить заново!»
Мы подвинулись, освобождая ему место, и он рухнул на стул, заказав у официанта кружку тёмного пива за 75 эре и двойной виски за 2 кроны 50 эре, что вызвало одобрительный смех Фольке: «Ты, смотрю, строитель, а пьёшь как лётчик!»
Мы пили и говорили о пустяках, пока пиво не ударило в головы. Фольке, который уже изрядно захмелел, начал рассказывать, как однажды на аэродроме в Баркарбю он подменил масло в двигателе начальника эскадрильи на патоку, и тот полдня не мог понять, почему его самолёт не заводится. Торбьёрн, заливаясь смехом, признался, что на прошлой неделе подложил в кабинет профессора архитектуры макет моста из макарон, и тот, пытаясь его разобрать, перепачкал все чертежи в клею. Биргитта, обычно сдержанная, вдруг предложила спеть шведскую студенческую песню — «Flickan vid ån» и мы, пьяные, горланили её, не попадая в ноты, пока официант не попросил нас вести себя тише. Потом, когда голоса охрипли, а смех стал редким, я повернулся к Торбьёрну и сказал: «Слушай, ты же строитель, а что, если дома делать не из кирпича, а из готовых щитов, как конструктор? Собирать за неделю, утеплять, проводить электричество, ставить на фундамент и живи».