Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 2 (страница 11)

«Я умею и то, и другое, — сказала она, — но не знаю, что из этого важнее». Я ответил, что важнее всего, оставаться собой. Она посмотрела на меня и улыбнулась.

У её дома мы остановились, и она, глядя на меня, сказала: «Спасибо за вечер, Карл. Я не думала, что будет так... легко».

Я ответил, что легко было с ней. Она поцеловала меня в щёку, быстро, почти по-дружески, и вошла в дверь. Я остался стоять на снегу, глядя, как зажигается свет в окне на втором этаже, и чувствовал, как в груди разгорается что-то новое, незнакомое. Это не было похоже на страсть, которую я чувствовал к Сигне, или на холодный расчёт, который я видел в глазах Биргитты, а что-то более спокойное, более тёплое. Надежда, может быть, или начало чего-то, что, я знал, изменит мою жизнь.

Начало и середина недели

Я вошёл в кабинет майора Линда ровно в восемь, чувствуя, как от вчерашнего вечера, от шампанского, устриц, от Астрид, которая смеялась в театре, ещё кружится голова. Линд, сухой, подтянутый, в кителе с орденскими планками, сидел за столом, на котором была развёрнута карта Германии. Он поднял голову и, не здороваясь, сказал: «Энерот, через две недели вы летите в Лондон. Задание: выяснить, какие технологии у англичан сейчас развиты наиболее сильно, что они могут нам продать и за сколько. Командировка, от недели до двух, сколько потребуется. Все расходы включены. Промежуточные результаты будете передавать через шведское посольство».

Я хотел спросить, зачем, но он перебил: «Информация нужна срочно, а сейчас на завод Landsverk срочно. Ваш отец из Дании телеграфировал».

Линд протянул мне листок с телеграммой. Отец писал коротко, по-военному: «В распоряжении 64 шведских средних танка Strv m/42 и 23 английских тяжелых „Черчилля“. Требуется срочное усиление количественное и качественное».

Линд, пока я читал, добавил: «Английские „Черчилли“ — машины старые, но с броней. В январе 1945 года это был уже не первый свежий вариант Mk III с 57-мм пушкой или Mk IV с литой башней, а то и вовсе Mk VII с усиленной до 152 мм лобовой броней и 75-мм орудием».

Я кивнул, вспоминая то, что знал из книг: «Черчилль» весил под 40 тонн, экипаж пять человек, скорость, как у пешехода, 20-25 км/ч, зато его броня держала удар даже от немецких 88-мм пушек на средней дистанции, но главное, их было всего два десятка, а танков требовалось в разы больше.

Я спросил, что именно хочет отец. Линд ответил: «Количество. Ему нужно не меньше сотни машин, чтобы прикрыть границу и качество, броня, пушка, двигатель. Шведские Strv m/42 хороши, но их лоб 55 мм, борт — 40. Против немецких „Пантер“ и „Тигров“ это слабо. Ваш отец требует усиления. Езжайте в Ландскруну. Узнайте, что они могут сделать и когда».

Он сунул мне предписание, я козырнул и вышел, чувствуя, как на плечи ложится тяжесть нового задания.

Я сел в Volvo Р51, завёл мотор и выехал на набережную. Снег, выпавший за ночь, лежал ровным слоем, и фонари ещё горели в утренних сумерках. Погода в этот день была необычайно скверной даже для января: термометр показывал -4.5°C, а за ночь выпало почти два миллиметра осадков, превратившихся в ледяную корку. Ветер с озера Меларен дул порывами, швыряя в лобовое стекло колючую снежную крупу. Дворники едва справлялись, и я то и дело протирал стекло рукавом, проклиная шведскую зиму. Дорога до Ландскруны, которая обычно занимала пять часов, сегодня обещала стать испытанием.

Я выехал на шоссе, и первые километры шли нормально, гравий, посыпанный песком, держал машину. Но за Сёдертелье началось то, что я ненавидел больше всего: чёрный лёд. Асфальт, там, где он был, покрылся тонкой, невидимой плёнкой, и руль то и дело ловил микро-уводы. Я сбросил скорость до пятидесяти, но Volvo Р51 всё равно виляло, как пьяный. На въезде в Нючёпинг, где дорога шла под уклон, корму повело вправо, и я, инстинктивно выкрутив руль, поймал машину, но следующая кочка бросила её уже влево, прямо на встречную полосу. Встречных, слава богу, не было, но я вылетел на обочину, где снег был глубже, и Volvo зарылся носом в сугроб.

Я вылез из машины, обошёл её, достал из багажника лопату, ту самую, которую возил на всякий случай после аварии в январе. Через полчаса откапывания, когда пальцы уже не чувствовали лопаты, а снег забился под воротник, я снова сел за руль, завёл мотор и поехал дальше, чувствуя, как адреналин стучит в висках. За Нючёпингом дорога пошла через лес, где снег лежал нетронутым, а сосны стояли, как часовые, закутанные в белые шубы. Ветра здесь было меньше, и я прибавил скорость, но вскоре пожалел об этом.

Где-то между Нючёпингом и Норрчёпингом Volvo чихнул. Стрелка температуры полезла вверх, и я понял, что мотор перегревается, четыре часа почти без остановки, по снегу, по льду, давали о себе знать. Я съехал на обочину, выключил двигатель и открыл капот. Пахло горелым маслом и антифризом. Радиатор шипел, как рассерженный кот. Я стоял, опершись на капот, и думал о том, как хорошо, что отец не видит, как я убиваю его машину. Через пятнадцать минут, когда мотор остыл, я залил в радиатор воду из термоса, которую захватил из дома, и поехал дальше, медленно, не больше сорока.

В Норрчёпинг я въехал в половине первого. Город был серым, дымным, с трубами фабрик, которые валили пар в низкое небо. Я остановился у придорожного кафе, выпил кофе, желудёвый, 20 эре, и купил бутерброд с сыром за 50 эре. Продавщица, пожилая женщина с усталым лицом, спросила, далеко ли я еду. Я сказал, в Ландскруну. Она перекрестилась: «Бог в помощь, барон».

Я вышел на холод, сел в машину и поехал дальше, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, но мысль об отце, который ждал танков на границе Германии, гнала меня вперёд.

Последние километры были самыми тяжёлыми. Дорога от Норрчёпинга до Ландскруны шла через открытую местность, где ветер с Балтики дул с такой силой, что машину бросало из стороны в сторону. Снег пошёл снова, крупный, мокрый, и дворники едва справлялись. Я ехал почти вслепую, высунув голову в боковое окно, и ледяная крупа хлестала по лицу. На въезде в Ландскруну, на спуске к заводу, Volvo снова занесло, на этот раз на ровном месте. Я крутанул руль, машина описала дугу, и я успел заметить, как мимо, в какой-то паре сантиметров, пронёсся бетонный столб. Всё. Я выдохнул, вытер лицо рукавом и, чувствуя, как дрожат руки, поехал дальше, медленно, не больше сорока.

У ворот завода Landsverk я остановился, выключил мотор и долго сидел, прижавшись лбом к рулю. Дыхание постепенно выравнивалось. Я был жив. Машина была жива и впереди ждал завод, где ковалось будущее шведских танков. Я взял портфель, поправил китель и вышел на холод, где ветер с пролива Эресунн пах солью и сталью. Время было начало второго. Отец ждал, и я не имел права его подвести.

Ландскруна встретила меня серым небом и солёным ветром с пролива Эресунн. Завод Landsverk располагался на набережной, в зданиях из тёмного кирпича, с высокими трубами, из которых валил пар. Я оставил машину у проходной, показал пропуск, и меня провели в цех, где пахло маслом, горячим металлом и ещё чем-то неуловимым будущим.

В цехе было шумно. Грохотали прессы, визжали фрезы, и в воздухе стояла мелкая металлическая пыль, которая оседала на одежде и лице. Меня встретил главный инженер, седой мужчина в засаленном комбинезоне, с лицом, изрезанным морщинами. Его звали Эрик Нюландер, и он, как выяснилось, помнил ещё первые танки Landsverk, построенные в конце двадцатых.

«Лейтенант, — сказал он, пожимая мне руку, — слышал, вы от генерала Энерота. Он пишет, что вы разбираетесь в танках».

Я ответил, что разбираюсь не в танках, а в том, что нужно для победы. Он усмехнулся и повёл меня к сборочной линии.

Первый танк, который я увидел, был Strv m/42 — основной боевой танк шведской армии. Он стоял на стапеле, без башни, с открытым моторным отсеком.

«Двадцать две тонны, — сказал Нюландер, похлопывая по броне. — 75-мм пушка «Бофорс», три спаренных пулемёта. Экипаж четыре человека».

Я подошёл ближе, провёл рукой по броне, она была холодной, но под ней чувствовалась сила. Нюландер рассказал, что танк разработали в 1941–1942 годах на основе лёгкого Strv m/40, а выпускают с 1943-го.

«Проблема в двигателях, — сказал он, и его лицо стало озабоченным. — На разные машины ставим разные моторы. На одни по два спаренных Scania-Vabis по 160 лошадей, на другие один Volvo A8B на 380 сил. И коробки передач тоже разные: механические, гидромеханические, даже электромеханические есть».

Я удивился: «Почему так?»

Он вздохнул: «Потому что война. Не хватало двигателей, брали, что было. Вот и получилась каша».

Мы прошли дальше, к стенду, где стоял разрезанный двигатель Volvo A8B. Нюландер объяснил, что это V-образная «восьмёрка» объёмом 22,6 литра, развивавшая 420 лошадиных сил.

«Хороший мотор, — сказал он, — но тяжёлый. Танк с ним весит на тонну больше, чем с двумя спаренными».

Я спросил, сколько таких танков уже выпущено. Он ответил, что к концу 1944-го, около 280, плюс те, что собирает Volvo по лицензии.

«Всего заказано 282 машины. Последние покинут завод в декабре сорок четвёртого, а вольвовские в январе следующего».

Я вспомнил, сегодня двадцать второе января, и понял, что производство почти завершено.