Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 2 (страница 13)

Эклон смотрел на меня, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который я видел у инженеров Bofors, у Валленберга, у Лундквиста.

«Стеклопластик? — переспросил он. — Это же дорого».

Я покачал головой: «Дорого только в начале, а когда наладите производство, будет дешевле дерева, быстрее и надёжнее». Он записал что-то в блокнот, который достал из кармана свитера.

Мы проговорили ещё час. Он рассказал о своей мечте, построить яхту, на которой можно обогнуть земной шар, не заходя в порты. Я рассказал ему о своих планах на Северную федерацию, о колониях, о том, что Швеции нужен не только военный, но и гражданский флот.

«Ваши яхты, Лаге, — сказал я, — могут стать символом новой Швеции. Не той, что воюет, а той, что путешествует, торгует, строит».

Он усмехнулся и протянул мне визитку, отпечатанную на плотной бумаге с его именем и адресом верфи в Гётеборге: «Возьмите, лейтенант. Если когда-нибудь захотите выйти в море то звоните. Я найду для вас лодку».

Я отдал ему свою визитку лейтенантскую, с гербом штаба и сказал: «Я позвоню. Обязательно».

Завтрак в гостинице подавали в маленькой зале с низким сводчатым потолком, где пахло кофе и ванилью. На столах, накрытых белыми скатертями, стояли тарелки с овсяной кашей, кувшины с молоком и подносы с ломтиками ржаного хлеба, масла и сыра. Я сел у окна, и официант, пожилой мужчина в белом фартуке, принёс мне тарелку каши, горячую, густую, с ложкой брусничного варенья на краю. Каша была пресноватой, но варенье добавляло сладости, и я ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу после холодной ночи. Кофе настоящий, бразильский, за 1 крону, был крепким, горьковатым, и я пил его маленькими глотками, глядя на гавань, где мачты яхт покачивались на утренней зыби. Завтрак стоил 2 кроны, и я оставил на столе монетку на чай, хотя официант, кажется, не ждал.

Когда я спустился в вестибюль, Лаге Эклон уже ждал меня. На нём был тот же синий свитер, что и вчера, и тяжёлые ботинки с толстой подошвой. В руках он держал карту города, потрёпанную, с пометками на полях.

«Лейтенант, — сказал он, улыбаясь, — раз уж вы здесь, я должен показать вам Ландскруну. Это город, который строили датчане, укрепляли шведы и забыли все. Пойдёмте».

Мы вышли на набережную, и он повёл меня к Цитадели — главной достопримечательности города. Крепость, которую начали строить в 1549 году датский король Кристиан III, возвышалась на острове, окружённая рвами, широкими, как каналы.

«Вот это, — сказал Эклон, указывая на массивные стены, — считается одним из самых хорошо сохранившихся укреплений в Европе. Четыре рва, бастионы, всё как пятьсот лет назад».

Мы прошли по мосту, и я увидел старые здания из красного кирпича, которые, как объяснил Эклон, были когда-то офицерскими казармами и арсеналами. Внутри цитадели, на острове, стоял замок, где когда-то держали заключённых, а во время войны, беженцев из немецких концлагерей.

Мы обошли замок по периметру, и Эклон рассказал, что в 1676 году, когда шведы только захватили Сконе, датчане ненадолго отбили крепость, а её коменданта, полковника Линдеберга, позже казнили за измену.

«Там, за рвами, — он показал на северную сторону, — находится старейший в Швеции район садовых домиков. Их начали строить в конце XIX века, когда военные ушли, и теперь там живут люди, которые любят землю».

Я смотрел на эти маленькие домики с цветниками, на мосты, перекинутые через замёрзшие рвы, и думал о том, как много истории может вместить один город.

Потом мы пошли к церкви Софии Альбертины, которая стояла на площади, окружённая старыми липами. Церковь была необычной, с двумя башнями, что для не епископского храма было редкостью.

«Её начали строить в 1754 году, когда снесли старую церковь Святого Иоанна, которая, как решил военный комендант, угрожала цитадели», — сказал Эклон, глядя на фасад.

Я спросил, как так, чтобы церковь угрожала крепости. Он усмехнулся: «Он боялся, что враги затащат пушки на колокольню и начнут обстреливать замок. Поэтому церковь снесли, а новую строили тридцать лет».

Мы зашли внутрь, в полумраке горели свечи, и тишина была такой, что слышно было, как скрипит снег за окнами.

От церкви мы пошли к старому плацу — Exercisfältet, или, как его называли местные, Exan. Это было огромное открытое поле, где когда-то маршировали солдаты Вендесского артиллерийского полка, а теперь гуляли горожане с детьми.

«Здесь, в 1890-х, артиллеристы учились стрелять из пушек, которые тащили лошади», — сказал Эклон, показывая на пустые пространства, где ветер гнал позёмку. Я представил себе эти учения, грохот орудий, топот копыт, крики командиров. Теперь здесь было тихо, только вороны каркали на голых деревьях.

Мы прошли к гавани, где у пирсов стояли рыбацкие шхуны и несколько старых парусных яхт. Эклон показал на одну из них, небольшую, с облезлой краской на борту.

«Это "Морская звезда", — сказал он. — Построена в 1935-м. Ходила до самого Готланда и обратно, а вон там, — он показал на восток, — верфь Эресундсварвет, где во время войны строили корабли. Сейчас там почти ничего нет, но в сороковые работа кипела».

Я смотрел на воду, на мачты, на серое небо, и думал о том, что этот город, с его крепостями, церквями и гаванями, живая история, которую я, возможно, скоро увижу в учебниках, но уже с другой стороны. Со стороны Швеции, которая снова стала сильной.

Мы зашли в «Боутхейвен» — маленький деревянный паб на набережной, где пахло солью, смолой и жареной рыбой. Внутри за длинными столами, покрытыми клеенкой, сидели яхтсмены в свитерах и штормовках, обсуждая галсы и килевые колодцы. Лаге Эклон устроился на табурете у стойки, махнул бармену, и перед нами появились две тарелки с жареной треской (4 кроны) и кружки тёмного пива (75 эре). Здесь все знали друг друга, называли по имени и без церемоний, и я чувствовал себя не чужим, а своим, может быть, потому что говорил с ними на языке ветра и воды.

Пока мы ели, я спросил Экслона о судьбе яхтинга в военные годы. Он рассказал, что скандинавские страны, в отличие от остальной Европы, не бросили паруса. Конечно, были ограничения, выходить в море далеко запрещали, но по шхерам ходить можно было. Именно в это время родился «Фолькбот» — «народная лодка», которую спроектировали, чтобы сделать яхтинг доступным для всех. Экслон объяснил, что война заставила конструкторов искать простые решения: вместо дорогого свинца для балласта стали использовать чугун, обшивку делали не вгладь, а внакрой, так дешевле и проще. Я слушал и думал, что эти люди строили лодки не для гонок, а для жизни, даже когда вокруг шла война.

Экслон рассказал о спорах, которые кипели в Скандинавской парусной ассоциации. Датчане хотели сохранить свои старые классы, шведы рвались к новым технологиям, финны, только что вышедшие из тяжелой войны, вообще не могли думать о яхтах, всё же они нашли компромисс и создали класс, который стал общим для всех. «Фолькбот» получился не идеальным: скептики ворчали, что у него слишком высокий надводный борт и маловата площадь парусов, что он похож на рабочую лошадь, а не на скакуна. Но цена в 3500 крон сделала своё дело и лодку раскупили ещё до того, как достроили первый прототип.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.