Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 2 (страница 12)

Я спросил о главных проблемах. Нюландер, не стесняясь, выложил всё. Во-первых, броня. «Лоб 55 мм, борт 30. Для 1941-го это было нормально, а сейчас? Немецкие «Пантеры» имеют лоб 80 мм, русские ИС-2 целых 100 мм. Наши танки против них, как консервные банки».

Во-вторых, пушка. «75-мм, длина ствола 50 калибров. Она хороша против средних танков, но против тяжёлых слаба. Немцы ставят 88-мм, русские 122-мм. Нам нужно что-то мощнее».

В-третьих, трансмиссия. «У нас на разных танках разные КПП: одни с электромеханическим приводом, другие с гидромеханическим. Это кошмар для ремонтников и для снабжения. Запчасти не взаимозаменяемы».

Я слушал и чувствовал, что эти проблемы можно решить. Но для этого нужно не только железо, но и идеи. Я заговорил о том, что пришло мне в голову вчера, когда я смотрел на отца, уходящего на границу Германии.

«Эрик, — сказал я, — вы знаете, что шведские танки будут стоять на границе с Германией? Что через месяц, может быть, они встретятся с немецкими «Пантерами» или русскими трофейными ИС-2?»

Нюландер побледнел, а я продолжал: «Вам нужно срочно внедрить три вещи. Первое: навесная броня. Сделайте экраны из 20-мм стали, повесьте их на лоб корпуса и башни. Это не спасёт от 88-мм, но от 75-мм да, и это можно сделать за неделю».

Он кивнул, и я видел, как его глаза загораются.

«Второе: подкалиберные снаряды. У вас есть 75-мм пушка. Сделайте для неё снаряд с вольфрамовым сердечником. Он будет пробивать броню на 30-40% лучше, чем обычный. В Германии такие уже есть, у нас нет. Но мы можем сделать. Bofors справится, если дать им задание».

Нюландер записывал в блокнот, и его рука дрожала. «Третье: система стабилизации оружия. Американцы ставят её на свои танки, чтобы стрелять на ходу. У нас нет, но у нас есть Ericsson, есть гироскопы. Можно попробовать собрать простую систему, которая будет удерживать пушку в горизонтальной плоскости при движении».

Он поднял голову, и в его глазах был тот самый огонь, который я видел у инженеров Bofors, у Валленберга из Tetra Pak, у радиотехников из Ericsson.

Нюландер молчал долгую минуту, потом сказал: «Вы, барон, предлагаете вещи, о которых мы думали, но боялись начать. Навесная броня, это просто, сделаем за месяц. Подкалиберные снаряды сложнее, но Bofors справится за полгода. Стабилизация... это труднее. Но если Ericsson подключится, может быть, через год».

Я сказал, что год, это слишком долго: «У вас есть два месяца. Максимум. Потому что через два месяца шведские танки могут оказаться в бою».

Он кивнул, и мы пошли дальше, к следующему цеху, где собирали зенитные самоходки на базе L-60 — Landsverk Anti II.

«Вот, — сказал он, — финны заказали шесть таких в 1941-м. 40-мм «бофорсы», торсионная подвеска. Хорошая машина, но их мало».

Я осмотрел ЗСУ, залез внутрь, почувствовал запах масла и пороха. В голове крутились цифры, чертежи, планы. Я думал об отце, который сейчас, наверное, уже в Фленсбурге, разворачивает штаб, готовит танки к обороне. О том, что эти машины, которые я видел сегодня, старые, с разными двигателями и коробками передач, с тонкой бронёй и слабыми пушками, могут стать последним рубежом, и от того, что я скажу сегодня, зависит, выстоят они или нет.

Мы вернулись в кабинет Нюландера. Он налил мне кофе настоящий, бразильский, который доставал через знакомых в порту. Я спросил, сколько танков они могут дооснастить навесной броней за месяц. Он прикинул: «Все, что уже выпущены и стоят в частях. Это около 200 машин. Если дадите добро от штаба, начнём завтра».

Я обещал, что добро будет, а он усмехнулся: «Вы, лейтенант, говорите как генерал».

Я ответил: «Мой отец генерал, я просто учусь у него».

Выезжая с заводской стоянки, Нюландер догнал меня и, не говоря ни слова, сунул в руки свёрток, перевязанный бечёвкой.

«Это вам, лейтенант. На память». Я развернул его уже в машине, на свету приборной панели. Там лежала точная литая модель Strv m/42 в масштабе 1:35, выполненная из серого металла, с вращающейся башней и двигающимися катками, а рядом старый, потёртый кожаный шлем образца 1930-х годов, с нашивкой танковых войск, чёрный щит с золотым дубовым листом и звездой.

«Этот шлем носил наш лучший механик-водитель, — гласила записка, — тот, кто разбился на испытаниях в 1943-м. Он бы хотел, чтобы он достался человеку, который думает о танкистах».

Я надел шлем на минуту, чувствуя, как холодная кожа касается висков, и подумал о том, что в этой жизни я получаю не только деньги. Я получаю память. Память о тех, кто строил, кто воевал, кто умирал, чтобы Швеция оставалась Швецией. Модель танка я поставил на полку в кабинете, рядом с моделями кораблей. Шлем повесил на спинку стула, на всякий случай. Мало ли, пригодится.

Я вышел из машины, чувствуя, как ноги дрожат после пяти часов за рулём по ледяной каше. Завод Landsverk остался за спиной, но возвращаться в Стокгольм в такой час, когда уже стемнело, а ветер с пролива Эресунн гнал позёмку, было безумием. Я решил переночевать в городе. Гостиница «Сексхюсет» стояла на набережной, в двух шагах от гавани, и её жёлтый фасад с высокими окнами светился в сумерках, как маяк. Внутри пахло воском, старой кожей и, что удивительно, морем. Портье, пожилой мужчина в сюртуке с медными пуговицами, дал мне ключ от номера на втором этаже — 15 крон за ночь, с завтраком.

Номер был маленьким, но уютным: односпальная кровать с высоким изголовьем, письменный стол у окна, за которым виднелись мачты яхт, замерших у пирса в ожидании весны. На стенах висели старые карты и фотографии парусников, а на каминной полке стояла модель трёхмачтовой шхуны с истлевшими парусами. Я бросил портфель на стул, снял китель и спустился в ресторан. Голод напоминал о себе с такой силой, что в ушах шумело.

В ресторане, который назывался «Камбуз», было полутемно, и в углу играл пианист, исполняя что-то тихое, почти медитативное, кажется, Грига, «Утро». Лампы под зелёными абажурами отбрасывали жёлтый свет на белые скатерти, и за соседними столиками сидели капитаны дальнего плавания в свитерах грубой вязки, обсуждая фрахт и погоду. Я заказал жаркое из оленины (4 кроны 50 эре), картофельное пюре (1 крона) и кружку тёмного пива (75 эре). Еда была простой, но сытной, и я ел медленно, чувствуя, как усталость отпускает тело.

Вдруг за соседним столиком кто-то громко сказал: «Лаге, ты построил уже сотню яхт, а всё ещё споришь о конструкции киля!»

Я поднял голову и увидел мужчину лет сорока, с руками, навсегда испачканными смолой и медью, и лицом, изрезанным морщинами, которые ветер и солнце прочертили на его коже, как карты на пергаменте. На нём был синий свитер с высоким воротником и брюки из грубой шерсти, на коленях потёртости от работы с деревом. Это был Лаге Эклон, тот самый, что проектировал «Нептун-крейсеры» — лёгкие, быстрые яхты, которые в народе называли «шведскими торпедами» из-за их острых обводов и способности ходить в крутой бейс .

Я не удержался и, когда он повернулся ко мне, спросил: «Простите, вы Лаге Эклон? Строитель яхт?»

Он удивился, потом усмехнулся и кивнул. «Да, это я. А вы?»

Я представился, сказал, что я лейтенант и что слышал о его «Нептун-крейсерах» от крестного, который служил на флоте.

«Садитесь, лейтенант, — сказал он, пододвигая стул. — Расскажу вам о настоящих кораблях, не о тех, что стреляют».

Мы заказали ещё пива, и он начал говорить. Он рассказывал о своей последней яхте — «Лаге Эклунд» 1943 года, которую строил два года на верфи в Гётеборге.

«Девять метров длиной, пять и пять целых и восемьдесят пять сотых метра по ватерлинии, ширина один метр и девяносто сантиметров. Вес одна тонна сто пятьдесят килограммов, балласт в пятьсот сорок килограммов чугуна. Киль литой, фиксированный, как у океанских лайнеров. Парусное вооружение дробное, мачта высотой почти девять метров, грот двенадцать квадратов, кливер семь, а если поставить геную, то все одиннадцать с половиной».

Он говорил быстро, с жаром, и я понял, что этот человек живёт морем так же, как я бумагами из дедовского сейфа.

«С такой оснасткой можно ходить в любую погоду, — сказал он, отпивая пиво. — И не только по Балтике. Знаешь, лейтенант, на такой яхте можно переплыть Атлантику. У неё слаг-киль, почти как у фолькбота, и она держит волну лучше многих больших кораблей».

Я вспомнил, что читал о фолькботах, тех самых «народных лодках», которые проектировали в 1942-м, когда Швеция была нейтральной, а яхтсмены мечтали о дешёвом, надёжном судне для Северного моря.

«Вы знаете, — сказал я, — фолькботы тоже ходят через Атлантику. Один англичанин, Лео Гулден, пересёк океан на таком, в одиночку».

Эклон удивился: «Откуда вы знаете? Вы же не яхтсмен?»

Я усмехнулся: «Я читаю. И я знаю, что ваша яхта может больше, чем вы думаете. Но знаете, что я бы посоветовал?»

Он наклонился ближе: «Вы строите деревянные яхты. Но после войны люди захотят лодки, которые не гниют, не требуют постоянного ухода, не боятся солёной воды. Переходите на стеклопластик. Сделайте форму из матов и смолы, и ваши яхты будут служить десятилетиями, и ещё: сделайте самоотливной кокпит. У фолькбота его нет, и это проблема в свежую погоду, что волна заливает, и нужно откачивать вручную, а если вода пойдёт через край, лодка может опрокинуться».