Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 2 (страница 10)

Торбьёрн, который до этого клевал носом, вдруг ожил: «Это же идея сборных домов! Такие в Англии уже строят «префабы», американцы называют, а ты откуда знаешь?»

Я усмехнулся: «Скания подсказала».

Фольке, который слушал наш разговор, вдруг хлопнул ладонью по столу и сказал: «А знаете, в Норвегии, в портах, полно арматуры и бетона. Немцы завезли, а вывезти не успели. Склады ломятся, и всё это добро, если его не разграбят, можно пустить на стройки. В Стокгольме, в Гётеборге, в Мальмё, везде. Трёхэтажные дома, утилитарные, для рабочих, для семей. За год можно построить целые кварталы».

Биргитта, до этого молчавшая, подняла бровь: «И это всё бесплатно?»

Фольке кивнул: «Почти. Затраты только на перевозку и рабочую силу. Материалы трофейные».

Она откинулась на спинку стула, и в её глазах загорелся тот холодный, расчетливый огонь, который я видел у неё, когда она считала проценты.

«Надо строить, — сказала она. — Доступное жильё. Для тех, кто работает на заводах, на верфях, в шахтах и для тех, кто будет работать на новых предприятиях в Норвегии и Дании».

Она помолчала, потом усмехнулась: «И яхты доступные надо строить. Для банкиров».

Мы рассмеялись, но смех был коротким, ведь Биргитта повернулась ко мне и, глядя прямо в глаза, сказала: «Карл, я еду в Лондон через две недели. По делам банка. Хочу, чтобы ты составил мне компанию».

Я удивился: «Биргитта, меня из штаба не отпустят. У меня доклады, сводки, начальник...»

Она перебила, и в её голосе зазвучала та стальная нотка, которую я знал с первой нашей встречи: «Твой начальник майор Линд, мой отец позвонит ему завтра утром. Ты поедешь в командировку по поручению Военного совета, с окладом, с суточными, с обратным билетом. Вопрос не в том, отпустят ли тебя. Вопрос в том, согласишься ли ты».

Я посмотрел на Фольке, он пожал плечами. На Торбьёрна, тот, кажется, уже засыпал, уронив голову на свёрнутые чертежи. Потом снова на Биргитту, в её глазах не было просьбы, а был вызов. Я выдохнул: «Хорошо. Я согласен».

Она улыбнулась, той улыбкой, которую я видел только раз, на скале в архипелаге: «Отлично. Я позвоню, а теперь по домам, ведь завтра у всех дела».

Мы разошлись в полночь, и я, выходя на холод, почувствовал, как в кармане тяжелеет блокнот с новыми идеями и планами. Лондон. Через две недели. Я был готов, или, по крайней мере, думал, что готов.

На следующий день, утром, я шёл по улице, насвистывая какой-то мотивчик, и чувствовал, как утреннее солнце, пробившись сквозь тучи, зажгло искры на сугробах. В воздухе пахло снегом, дымом и чем-то ещё, неуловимым, что называется «шведским утром». На углу Биргер Ярлсгатан я встретил чистильщика обуви — того самого, который всегда сидел у входа в штаб. Он уже открыл свой ящик и щётки и, увидев меня, козырнул с той особенной улыбкой, которая бывает у людей, знающих тебя много лет.

«Барон, сапоги почистить? Сегодня слякоть будет».

Я посмотрел на свои ботинки, они ещё держали вчерашнюю чистку, но всё равно кивнул. Он работал быстро, ловко, и через минуту мои ботинки блестели, как зеркало. Я дал ему крону и не взял сдачи.

«С наступающим, барон», — сказал он, и я пошёл дальше.

Через квартал, у входа в Королевский сад, стояла цветочница, та самая, что всегда продавала сухоцветы и веточки можжевельника. Сегодня её корзина была полна подснежников, первых, весенних, которые она, видимо, выкопала в теплице.

«Купите, барон, — сказала она, протягивая мне букетик. — Свежие, из-под стекла. Всего пятьдесят эре».

Я взял букет, понюхал, пахло землёй и чем-то ещё, нежным, почти забытым. Я дал ей крону, и она, улыбаясь беззубым ртом, сказала: «Пусть ваша девушка будет счастлива».

Я подумал об Астрид и улыбнулся. Она была бы счастлива, или, по крайней мере, я надеялся.

Я свернул в переулок, где когда-то была кондитерская, а теперь маленькая лавка, торгующая всякой всячиной. Над дверью висела вывеска: «IKEA». Я зашёл внутрь, и меня встретил парень лет девятнадцати, рыжий, с веснушчатым лицом и руками, которые, казалось, не знали, куда деться. Он сидел за прилавком, на котором были разложены ручки, бумажники, рамки для фотографий и ещё какая-то мелочь.

«Добрый день, — сказал он, вставая. — Чем могу помочь?»

Я представился, сказал, что я лейтенант Энерот, и спросил, не он ли Ингвар Кампрад. Он удивился, покраснел и ответил, что да, он, но что компания ещё маленькая и он только начинает.

Я купил у него несколько ручек (по 50 эре) и, расплачиваясь, спросил: «А что вы думаете о каталогах? О торговле по почте?»

Кампрад, который уже собрался уходить, замер. «Каталогах?» Я кивнул. «Вы торгуете мелочью, но этого мало. Людям нужна мебель. Но мебель дорогая, и не каждый может приехать в магазин, а если сделать каталог, где будет показана мебель, и продавать её по почте? С доставкой на дом?»

Его глаза загорелись тем огнём, который я видел у Валленберга, у инженеров Bofors, у Лундквиста из Scania: «Вы думаете, это сработает?»

Я усмехнулся: «Я знаю, что сработает. Но не только мебель. Товары для дома, посуда, текстиль, светильники. Всё, что нужно для уюта. Дешёво, но качественно».

Кампрад сел на стул и, глядя на меня, спросил: «Откуда вы это знаете?»

Я сказал, что это витает в воздухе, что после войны люди будут строить новую жизнь, и им понадобятся вещи, которые помогут им чувствовать себя дома: «Вы можете стать первым, Ингвар. Не только в Швеции, но и в Европе. Если начнёте сейчас».

Он молчал долгую минуту, потом сказал: «У меня нет денег. Только то, что заработал, и я ещё не знаю, как делать мебель».

Я достал из кармана чековую книжку и написал чек на тысячу крон: «Это мой вклад. Я хочу стать вашим партнёром. Небольшим, но верным, и я хочу, чтобы вы выпустили каталог. В следующем году, и чтобы в нём была не только мебель, но и всё для дома».

Кампрад взял чек дрожащими руками, посмотрел на него, потом на меня: «Вы верите в меня?»

Я кивнул: «Я верю в вашу идею и я знаю, что через десять лет ваше имя будет знать вся Швеция. А через двадцать весь мир. Но для этого нужно работать и не бояться ошибаться».

Мы пожали друг другу руки, и я, выходя из лавки, почувствовал, как в груди разливается странное тепло. Я только что вложил тысячу крон в компанию, которая через пятьдесят лет станет символом шведского дизайна. Я знал это из будущего. Кампрад ещё нет, но он верил и этого было достаточно.

Я заехал за Астрид ровно в шесть, и она уже ждала меня у дверей. На ней было светло-серое пальто из тонкой шерсти, с поясом, подчёркивающим тонкую талию, и такого же цвета шляпка с маленькой вуалью, которая придавала её лицу загадочное выражение. Из-под шляпки выбивались золотистые завитки, и я снова, как в тот вечер в кино, почувствовал, как сердце замирает. Она взяла меня под руку, и мы пошли по набережной, где фонари отражались в чёрной воде канала, а снег хрустел под ногами.

Мы зашли в маленькое кафе на Густав-Адольфс-торг, которое называлось Café Sundberg — одно из старейших в городе, с дубовыми панелями и хрустальными люстрами, где, как говорили, бывал сам король. Мы сели у окна, и я заказал два бокала шампанского по 3 кроны 50 эре, и тарелку с устрицами (2 кроны), а также маленькие бутерброды с икрой (1 крона 50 эре).

Астрид пила шампанское маленькими глотками, и я заметил, как её щёки порозовели от тепла и вина. Мы говорили о пустяках, о погоде, о книгах, о том, что она читает сейчас (Бальзак, «Отцы и дети», который она взяла у подруги).

Я рассказал ей о поездке в Шёвде, о танках, о том, как отец уезжает во Фленсбург. Она слушала, не перебивая, и в её глазах было то самое любопытство, которое я видел в первый раз.

Потом мы пошли в Королевский драматический театр — Dramaten, как называли его в городе. Здание из серого камня, с колоннами и широкими ступенями, было освещено редкими фонарями, военный режим диктовал экономию, но в вестибюле горели хрустальные люстры, и пахло духами и старым деревом. Мы купили билеты в партер по 5 крон, и я заметил, что в зале было много военных: офицеры в форме, с орденами, и их дамы в вечерних платьях. Шла пьеса «Kungliga patrasket» — комедия о семье актёров, которые пытаются удержать свой театр на плаву, несмотря на скандалы и интриги. Это была лёгкая, развлекательная постановка, как раз такая, какая была нужна в военное время, чтобы отвлечься от сводок с фронтов и новостей о бомбёжках.

Спектакль был весёлым, с остроумными диалогами и яркими актёрами, которых Астрид, кажется, знала всех по именам. Она смеялась, прижимаясь ко мне, и я чувствовал тепло её плеча. В антракте мы вышли в фойе, где она рассказала, что её мать, которая была актрисой в молодости, играла на этой сцене в тридцатых годах.

«Она мечтала, что я стану актрисой, — сказала Астрид, глядя на портреты, висевшие на стенах. — Но я выбрала филологию, там меньше сплетен».

Я хотел сказать, что она могла бы стать актрисой у неё было лицо, которое запоминалось, но промолчал.

Когда спектакль кончился, мы вышли на улицу, и я предложил пройтись до набережной. Снег пошёл снова, крупный, мягкий, и я, сняв шляпу, накрыл её голову, чтобы снежинки не таяли на волосах. Мы шли медленно, и она рассказывала о своём детстве в Гётеборге, о том, как её отец, генерал, учил её стрелять и сидеть в седле, а мать танцевать и выбирать вино.