Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 2 (страница 7)
Он замолчал, глядя на карту, где английский флот, нарисованный синим карандашом, стоял у берегов Норвегии.
«Взамен мы попросим корабли, — сказал Линдерот, и его голос прозвучал твёрже. — Крейсер типа «Нигерия»: восемь с половиной тысяч тонн, 32 узла, девять 152-мм орудий в трёх башнях, торпедные аппараты, зенитки. Для Балтики больше чем достаточно, а для Атлантики, если наши колонии вернутся, то что нужно».
Он вытащил из кармана помятый лист, на котором был набросан силуэт крейсера: «HMS Nigeria, 1940 года постройки, прошёл всю войну, от Арктики до Суматры. В 1941-м они у норвежского побережья захватили немецкие шифровальные машины, на Мальту ходили, торпедированы были, но выжили. Крепкий корабль, и они готовы его отдать, если заплатить».
Ларссон взял лист, повертел в руках, потом положил на стол. «32 узла, 152-мм... Это серьёзно. А ещё?»
Линдерот развернул второй лист, где была схема авианосца: «Лёгкий авианосец типа «Вендженс». 13 000 тонн водоизмещения, 24 узла, 30–40 самолётов. Британцы спустили его на воду в феврале 44-го, достроили в январе этого года. Не успел повоевать, но для нас это шанс. С ним мы сможем прикрывать наши конвои не только в Балтике, но и в Северном море, если русские решат прорваться к Атлантике».
Ларссон присвистнул, отложил сигару. «Авианосец? Стен, ты с ума сошёл. Нам его не укомплектовать, не обучить экипаж, не...»
Линдерот перебил: «Клас, они отдают его почти даром. У них таких авианосцев строилось шестнадцать, им нужно избавляться от лишнего железа, чтобы не разориться. Мы можем взять его в рассрочку, обучить экипаж на месте, а самолёты... самолёты у нас свои. Saab уже делает реактивные истребители. Через пять лет они будут летать с любой палубы».
Ларссон встал, подошёл к окну и долго смотрел на гавань, где в сумерках гасли огни. «А что с транспортами? Нам нужно будет возить войска в колонии, если всё это случится. Чем мы их повезём?»
Линдерот подошёл к карте, висевшей на стене, и ткнул пальцем в Атлантику: «Англичане строили массовые транспорты во время войны. Типа «Эмпайр», «Оушен», «Форт». Тысячи судов, которые собирали на верфях за месяц, из секций, по стандартным чертежам. 10 000 тонн водоизмещения, 15 узлов, простые, как топор. Они дешёвые, и их много. Мы можем взять десяток таких, переоборудовать под перевозку войск и грузов, и за полгода иметь флот, который сможет возить что угодно, в Африку, в Америку, в Германию».
Он помолчал, потом добавил: «Или в Финляндию, если бумаги, что привёз Карл, сработают».
Ларссон вернулся к столу, налил себе коньяку из графина, стоявшего на подносе, и выпил залпом: «Стен, ты говоришь о вещах, о которых я и мечтать не смел. Крейсер, авианосец, транспортный флот... Это же не для обороны. Это для империи».
Он посмотрел на Линдерота, и в его глазах, обветренных, усталых, зажёгся тот огонь, который, казалось, погас в 1905-м, когда Норвегия ушла: «Карл говорил, что если у нас будут колонии, нам понадобятся корабли, которые могут плавать далеко. Я не верил, а теперь... теперь я начинаю верить».
Он взял со стола лист с силуэтом «Вендженса» и поднёс его к лампе. «Авианосец. Чёрт возьми, Стен, я и не чаял дожить до того дня, когда шведский флот сможет иметь такой корабль».
Линдерот усмехнулся, зажигая трубку, которую всё это время вертел в руках. «Дожить, Клас. Мы оба доживём. Если, конечно, не перессоримся с русскими раньше, чем успеем всё это получить».
Он выпустил клуб дыма, и тот поплыл к потолку, смешиваясь с ароматом сигар и коньяка.
«Англичане приезжают уже на следующей неделе. Я подготовлю список. Крейсер, авианосец, десять транспортов, и системы управления огнём, те, что Карл у Эриксона увидел. Они нам нужны не меньше, чем корабли. Потому что без них наши пушки будут стрелять в небо, как в прошлую войну».
Ларссон кивнул, и в его лице, обветренном, изрезанном морщинами, проступило что-то, что Линдерот видел только однажды, в 1914-м, когда они оба были молодыми лейтенантами и ждали, что флот выйдет в море.
«Готовь. Я подпишу и пусть Карл знает — если он прав, то его имя войдёт в историю шведского флота. Как у Чапмана, как у Нурденшёльда».
Линдерот усмехнулся: «Он уже вошёл, Клас, когда привёз бумаги из Норвегии. Когда нашёл эти документы в имении. Остальное дело техники».
За окном темнело, и где-то в порту гудел пароход, готовый отплыть в Лондон. Через неделю на нём прибудет английская делегация и тогда начнётся новая игра.
Вечером в пятницу, вернувшись домой и сбросив китель, я подошёл к телефону в прихожей. Набрал номер генерала фон Хёльма. Трубку взяла Астрид. Голос её был чистым, с лёгкой хрипотцой, которая бывает у людей, только что вернувшихся с мороза. Я спросил, не сможет ли она погулять в воскресенье вечером. Она помолчала секунду, потом сказала: «Могу. В шесть?»
Я ответил, что заеду за ней в шесть. Положил трубку, и сердце моё колотилось, как мотор Volvo Р51 на холодном старте. Я почувствовал, как улыбка расползается по лицу, и даже мать, проходившая мимо, спросила: «Что с тобой, Карл?»
Я ответил, что всё хорошо. Просто очень хорошо.
Потом я позвонил Фольке. Он ответил после первого гудка, как будто ждал. «Фольке, завтра встречаемся. В Café Opera, в семь».
Он усмехнулся: «Опять твои клубные дела? Или просто так?»
Я сказал: «Просто так. Хочу увидеть друзей».
Он согласился, и я почувствовал, как от его голоса, всегда бодрого, всегда с лёгкой насмешкой, становится теплее. Потом набрал Биргитту. Она ответила после третьего гудка, сухо, как на переговорах: «Слушаю».
Я сказал, что завтра встречаемся. Она спросила: «По делу?»
Я ответил: «По дружбе».
Пауза, потом: «Хорошо. Буду».
Последним я позвонил Торбьёрну. Он говорил быстро, захлёбываясь словами, и я понял, что он только что вернулся из мастерской, где строил модель моста.
«Карл! Я как раз думал о тебе. Я придумал, как соединить Швецию и Данию! Не через Эресунн, а через Бельты, там глубины меньше, опоры можно ставить прямо на дно!»
Я сказал, что завтра он расскажет всем, и он согласился, счастливый, что его слушают. Я положил трубку, поднялся к себе, разделся и лёг в кровать. За окном выл ветер, но в комнате было тепло, и я, чувствуя, как усталость прошедшей недели наваливается на плечи, закрыл глаза. Три женщины, три друга, одна страна, которая ждёт, что её построят заново. Всё это крутилось в голове, пока сон не накрыл меня, как тёплая волна. И я уснул без снов, без мыслей, просто отдыхая от всего, что случилось, и готовясь к тому, что будет.
Выходные
За завтраком в малой столовой было тихо, только звон вилок и шорох газеты, которую отец держал перед собой, как щит. Мать разливала кофе, и пар поднимался над чашками, смешиваясь с запахом ржаного хлеба и масла. Я уже взялся за свою чашку, когда отец отложил газету и сказал, глядя в окно на заснеженную набережную:
— Меня переводят.
Мать замерла с кофейником в руках. Я поставил чашку на блюдце и ждал.
— Фленсбург, — сказал отец. — Бывшая датская провинция, теперь наша. Граница с Германией, Балтийское побережье. Мы берём его под свой контроль.
Отец развернул карту, которую достал из портфеля, и я увидел узкий фьорд, врезающийся в немецкий берег, и город, расположившийся по обеим сторонам воды. Фленсбург, как объяснил отец, был самым северным городом Германии, окружённый лесами и полями, с гаванью, которая не замерзала даже в самые суровые зимы . В мае сорок пятого там будет последнее правительство Дёница, но сейчас, в январе, это был просто порт, который Швеция получала как часть сделки с немцами.
«Климат там мягче, чем здесь, — сказал отец, — ветер с моря, зимы сырые, но мы не за климатом едем».
Он рассказал о том, что Швеция, получив Норвегию и Данию, теперь разворачивает войска на юг, к границам Германии. Четыре танковых полка, сведённые в две дивизии, уже готовы к переброске. Он назвал их по именам, как старых знакомых: лейб-гвардия «Гёта» (P 1) в Энчёпинге, Сконский полк (P 2) в Хельсингборге, Сёдерманландский (P 3) в Стренгнесе и Скараборгский (P 4) в Шёвде.
«Две танковые дивизии, — сказал он, — это наши зубы, Карл, и я должен быть там, где они».
Мать, которая всё это время молчала, спросила, надолго ли. Отец пожал плечами: «Пока не скажут, что хватит».
Он отодвинул тарелку и поднялся из-за стола, и я вдруг увидел в нём не генерала, не министра, а солдата, который уходит на войну, даже если война называется «миротворческой операцией».
Я спросил, что он берёт с собой. Он сказал, что вещей много не нужно: форма, карты, револьвер, который был при нём ещё в Финляндии, и несколько книг по военной истории.
Мать, не говоря ни слова, вышла в другую комнату, и я услышал, как она открывает шкаф, где хранились его вещи. Отец посмотрел на меня и сказал: «Я хочу, чтобы ты доехал со мной до Шёвде. Там школа бронетанковых войск. Покажешь себя, посмотришь, как готовят наших танкистов. Это тебе пригодится».
Я кивнул, не спрашивая, зачем. Дорога до Шёвде заняла три часа. Мой Volvo шёл по зимней трассе, где гравий был перемешан со снегом, а колёса то и дело находили ледяные колеи. За окном тянулись леса, поля, замёрзшие озёра, и я думал о том, что Швеция, которая ещё месяц назад была нейтральной страной, теперь посылает танки на немецкую границу. Отец сидел рядом, молчал, и только когда мы въехали в Шёвде, сказал: